Алексей Бондин - Ольга Ермолаева

Весна 1918 года принесла грозные события. Заговорили о восстании чехословаков. Рабочие поспешно вооружались. На железнодорожной станции торопливо бегали паровозы, возле мастерских, стуча молотками, рабочие сооружали из железных угольных вагонов-арб бронепоезда. Часто орали тревожные гудки завода. В их грозном реве был слышен настойчивый призыв.

У Ольги почему-то исчезли теперь боязнь и думы о завтрашнем дне. Пусть ощущается недостаток в хлебе, пусть ее ботинки продырявились и купить их негде и не на что — эта нужда ей казалась легкой. Ей не жаль было прежних магазинов с обилием товаров. Все равно эти товары были не для нее. Она только могла с завистью смотреть на них.

Николай теперь реже стал бывать дома — он жил в казарме отряда. На нем появилась серая шинель, на голове — шапка с нашитой наискось красной лентой. Эту ленту ему нашила Ольга. Нашила и, улыбаясь, примерила на себя.

— Хорошо? — спросила она мужа и по-военному прошлась по комнате.

Она забыла все обиды, нанесенные ей Николаем, и теперь жила новой жизнью, полной больших, но радостных забот. Правда, порой он бывал к ней невнимателен и даже суров, но она думала, что ему теперь не до нее.

Раз пришла Степанида и сказала, что у них в монастыре снова появился отец Михаил.

— Опустили чорта. Ну, зато проучили, должно быть. Ласковый стал. И начальство монастырское тоже. Такое стало покладистое. Казначея разговорилась со мной. А будто я не чую, что от нее волком пахнет.

Помолчав, Степанида сказала с тревогой в голосе:

— Они к чему-то готовятся. Прошлый раз ночью, сказывали, будто привезли чего-то на четырех лошадях и упрятали под церковь. Все делали тайком, никто и не знает, что они привезли. Хитры, проклятые.

Николай пришел озабоченный, серьезный и сообщил:

— Ходить теперь мне будет некогда... Пока что разместились в монастыре... Ну... если внезапно исчезну, .значит, послали на фронт. Так и знайте.

Старик заплакал. Он перекрестил сына на прощанье.

— Иди, Коля. Благословляю... Крепче стойте. За свое дело воюем. И я завтра тоже пойду на фронт. Работать пойду. Хоть и стар, но все-таки что-нибудь и сделаю... Заменю мало-мальски кого-нибудь.

— А мне можно прийти к тебе? — робко спросила Ольга, когда вышла во двор проводить мужа. Она обняла его и поцеловала. Она чувствовала себя виноватой перед ним. Он теперь казался ей другим человеком: его темные глаза, когда-то холодные и упрямые, теперь светились мягко и ласково. Она пожалела, почему это чувство не возникло в ней прежде. Ей даже хотелось сказать ему: «Ты прости меня, я тебя не понимала».

— Береги себя, Коля, слышишь...— тихо сказала Ольга.

— Я знаю это,— сказал он рассеянно, думая о чем-то.

Она еще раз обняла его.

— Ну, иди, бог с тобой, раз это надо.

Николай вскинул на плечо винтовку и пошел крупным шагом.

Через день Ольга испекла пирог и, завязав его в платок, пошла в монастырь к Николаю. По улице скорым шагом шел отряд красногвардейцев. Она остановилась, провожая его взглядом. B передней шеренге шел знакомый ей Яша Кулагин. Увидев Ольгу, он улыбнулся и, сняв картуз, махнул им.

Ольга помахала ему рукой, подумала: «И Яша тоже...»

Спустилась с горки к речке, за которой стоял на холме монастырь, высунув большой купол церкви из густой сосновой рощи. Небо было чистое, голубое. Издали время от времени долетали странные звуки, похожие на далекие раскаты грома. Направо, за заводом, стояли горы синие, молчаливые. В душе Ольги было тихо и настороженно. Каждый далекий, чуть слышный удар сотрясал ее сердце.

Монастырский двор поразил Ольгу необычным видом. Монахинь нигде не было видно. По двору ходили красногвардейцы.

У церковных коновязей стояли оседланные лошади.

Тут Ольга встретила Степаниду. Она была чем-то напугана.

— К Николаю пришла?.. Здесь он. На колокольне... А наши сестры все сбежали. Рабочие удрали в лес, на покосы. Я пошла к казначее, а ее и след простыл, и келья пустая, куда все девалось.

Николай был на колокольне. Увидев Ольгу, он крикнул:

— Отдай Степаниде Андреевне... Мне нельзя... Иди домой.

— Ты под вечерок приходи...—сказала Степанида.— Вечером как-то лучше, больше свободных. Хорошие ребята здесь. Надо мной все подтрунивают. А не обижают. Буду здесь жить, пока можно. Куда я пойду.

Ольга пришла под вечер.

Красногвардейцы собрались в келарне. Рыжий Федор, литейщик, веселый приземистый, лет тридцати, пошутил над Ольгой:

— Пришла?.. Не терпит ретивое... Скушно без мужика?.. То-то. Все как полагается.

Он растянулся на полу и, задрав ноги на лавку, попыхивал трубкой.

Миша Пермяков, румяный парень с густой шапкой золотистых кудрей, играл на баяне.

— Ну-ка, сыграй что-нибудь посмешнее,— сказал Федор.

Миша ухарски заломил фуражку набок и, прижавшись ухом к баяну, заиграл. Один из красногвардейцев, подняв руки вверх и пощелкивая пальцами, запел сиповато:

Федор вскочил с пола, неожиданно схватил Степаниду и закрутил ее. В дверях стоял Николай Сазонов и улыбался. Среди этих людей он был совершенно другим человеком. Ольга впервые услышала раскатистый смех его.

В келарню вошел командир отряда.

— Наряд!..—сказал он тихо.

Все поднялись, как один. Комната наполнилась глухой возней. Красногвардейцы выходили, постукивая винтовками.

— Ты иди,— мягко сказал Николай, тронув рукой Ольгу, и вышел.

Стафея Ермилыча дома не было — он ушел работать в ночную смену. Ольга пошла к матери. Лукерья, озабоченно посмотрела на дочь, тихо спросила:

— Ну, что, доченька?..

— Ничего.

— А что ты такая?.. Что-то тревожно сегодня...

— Ничего, мама, ложись, спи.

— А ты?..

— Я посижу...

— Разве уснешь. Спасибо хоть ты пришла. А то я все одна да одна. Тоскливо. К тебе ходила, тебя нет. У Коли была?..

— У него.

— Ну, что там?..

— Ничего...

Лукерья вздохнула и легла. Ольга открыла окно в огород. Тихая июльская ночь боролась с предрассветными сумерками. Заря, не потухая, зажигалась к востоку.

Не спалось. Тревога давила грудь. Молчал и сад в задах огорода; он будто скрывал какую-то тайну. Так тихо бывает перед грозой.

Ольга сняла с окна густо разросшийся ароматный жасмин, поставила его на стол и села на подоконник. Далеко на заводской башне заиграли куранты.

Тревога не покидала Ольгу. Она раздумывала о том, где сейчас Николай. Внезапно она вспомнила слова Степаниды о четырех подводах, приехавших ночью в монастырь. Тогда она не обратила на это внимания, а потом забыла.

«Что они могли прятать под церковь?» — думала Ольга.

Неясные подозрения вдруг вспыхнули в ее голове. «Надо бы сообщить туда, может быть, и найдут что-нибудь».— И Ольга решила, как настанет утро, идти в монастырь, в штаб.