Виктор Ревунов - Холмы России

— К новости, — сказала Глафира и протянула ему повестку.

Стройков прочитал. Завтра явиться. Вложил повестку в карман гимнастерки, на пуговичку тщательно закрыл: не простая бумажка, хоть и на день ее срок, а одна такая на войну приглашает.

— Военком по секрету сказал, не болтать. Тебя в особую какую-то школу…

— Куда еще в школу?

Вышел во двор и облил себя из ведра. Согнал колодезным холодком дремоту.

«Такого и медведь не возьмет, а тихая вода утянула, — вспомнил сон и подумал:-Откуда такие слова — сроду их не слышал, и вот надо же, откуда-то взялись. Наук много, а эта-про умную и дурную нашу голову — пока что самая темная. Пожар не так страшен, как голова с разными ее замышлениями».

На обед щи щавелевые. Стройков быстро ел и поглядывал на часы.

— Или собрался куда? — заметила Глафира.

— Тронусь сейчас, Глаша. Дело одно.

— А дела у тебя с женой нет? — с вызовом сказала Глафира.

— Возвернусь к ночи. Хватит нам ночку погоревать или нет? А не хватит после войны наверстаем.

Он сел на лавку к окну, закурил: не сразу ехать — хоть чуть побыть дома, одуматься.

— Не слыхать тут чего особенного?

— Уже нового участкового на твое место назначили.

— Кого же? — поинтересовался Стройков.

— Новосельцева. Учителя… Он на фронт было, а его живо сюда.

— Вполне подходящий. Лучшего и желать не надо.

— Положишь свою фуражечку, — сказала она в его грудь, к которой прижал он ее голову. Погладил косу до самого ее кончика у пояса и еще раз погладил медленно опуская руку, чувствуя, как тоньшала коса. Вот и вся — кончилась ласка.

— К ночи вернусь. Может, и раньше. Последний раз.

Надо! Митька Жигарвв должен бы уж дома быть. Не скрывается ли?

— Опять к Фене?

— И к ней зайду.

— Зачастил.

— У Серафимы был. На полюбовиичка ее чуть не натолкнулся. Тайно выпроводила. Меня испугалась, занервничала. Возможно, и знакомый. Народу там из наших мест хватает.

— Чего ж испугалась?

— Женатый, может. Бабе его донесу, — сказал с шуткой, хотя и не до шуток было.

В милиции по месту жительства Серафимы на всякий случай просил Стройков поглядеть, что за человек к ней ходит — не уехал в ту ночь, задержался.

Помолчал немного, спросил жену:

— Значит, Новосельцева на мое место?

Намеревался заехать к нему: надо бы знать новому человеку про звенышко, которое держал уже Стройков в этой тяжелой цепи, как из темной воды тянул ее на свет.

Стройков остановил коня в лесу. Привязал поводьями к кусту, возле которого лопушились белоцветные побеги купырей, и, с осторожностью проглядывая впереди заросли, стал пробираться к оврагу.

Сюда никто не ходил. Место считалось страшным, особенно исток оврага, где чернела дыра — ход в землянку, в которой когда-то, как несла молва, скрывался бандит Ловягин.

Укроет глушь и теперь. Здесь и надо сперва посмотреть: нет ли каких следов?

На дне оврага сочились родники в холодной жиже.

Прела вода в протоках — окраина болота. Мертвенный простор, где, заблудившись, гибло живое в прорвах под коварно тягучим, шелковистым мхом: мох смыкался над жертвой, когда она еще вздрагивала и билась судорожно глотало болото с бульканьем и сипеньем, вырывавшимся с аспидной мутью из бездонного чрева.

На болоте камыши, редкие деревца и светло-пурпурные поля цветущей клюквы и брусники. А дальше — кромка леса, за которым, в трех верстах, Угра и хутор Нивяный. Оттуда и бежал когда-то от погони бандит, вот в это болото. Трудно поверить, что не пропал в топях, добрался до своего логова. Стройков подходил к землянке все тише и тише, оглядываясь вокруг и вслушиваясь в лесное безмолвие. Перед землянкой, шагах в десяти, он остановился, присматриваясь к траве и кустам, выше и выше вел взором по склону. Вон и дыра — ход в бандитскую нору.

Заметил: трава примята местами, была темнее, как впадины с тенью какие-то следы. С четверть часа стоял он в неподвижности, укрывшись в зарослях. Ждал чего-то, какого-то движения, знака, который вдруг выдал бы человека. Но было тихо, и Стройков вышел. Надо заглянуть в землянку. Там, может, что-то откроется.

Он встал на колено перед дырой, отвел проросший у самого порога куст волчьего лыка и фонариком посветил во тьму.

Сколько лет уж минуло, но дух прежнего ожил — встал тенью, горбясь, и медленно поднял руки к низкому потолку, готовый проклясть свет, который искал его среди этого могильного тлена.

«Я сплю страшным сном. Другого сна нет, за кровь.

Уйди! Я устал», — как бы говорило притаившееся что-то у пустых нар.

Стройков посветил туда, и тень исчезла.

«Кто ты, сволочь?..»

Землянка дышала затхлостью и гнилью прелого дерева. Березовые стены казались еще крепкими. Но коегде было видно, как из разломов насыпалась на землю пыль древесного праха. От бревен осталась лишь кора — неистлеваемая береста, которая век не сгниет. Нижние венцы были смяты, и потолок накренился. Свисали корни выросшего наверху деревца. С потолком провалится оно в пустоту. Будет расти из ямы, как напоминание о недобром месте. Маленькое, белое мелькнуло на земле под лучом фонарика…

Папироска! Стройков спустился в землянку и услышал, как зашумело в пустых стенах его дыхание, будто кто другой дышал рядом. В землянке вдруг потемнело — закрылся свет. Стройков выхватил револьвер и повернулся, прочувствовав всей кожей, как знобит страх. Это ветка волчьего лыка отпрянула — прикрыла вход.

Стройков осветил папироску. Целая. Видимо, кто-то из пачки выронил: закуривал здесь. Он поднял ее. Папироска дешевенькая, «Норд». С бережностью завернул ее в платок и убрал в сумку.

Неужели Митька Жигарев был. Кому еще охота сюда лезть.

Он вышел из землянки и пригляделся к примятой траве.

«Недавно ушел. Чуть не застал. Или спугнул?»

По вмятинам от следов он поднялся на край оврага.

Кругом непролазные кустарники и опавшая листва прошлых лет. Следы на таком месте не остаются: по нему, что по пружинному матрасу, чисто пройти.

Ростки дубков пробились из завара благодатной для корней прели.

«Никанора Матвеича забота, — подумал Стройков. — Куда распространился. Значит, бывает здесь. Не его ли и папироска? Нет, он махорку курит. Неужели Митька скрывается, как подлец? А может, кто чужой? По чужому эту землянку, как брошенную в лесу копейку, непросто найти. Если случайно. Разве Митька? — Не верил Стройков, что мог уйти Жигарев от надежды выйти на свет. — Или в надежде-то войны боится? И такое может быть. Так он крот здесь или червяк — не выше этой твари».

Он повернул на хутор, хотел Никанору Матвеевичу напутствие свое оставить да и проститься с ним.

Никанор на лужайке возле своего двора выдалбливал топором из дубового кряжа комягу — большое корыто для поения скота. Старое на площади у колодца прогнило и текло.