Михаил Соколов - Искры

— Тебя послушать, так завязывай глаза и беги на край света… Нет у нас такой жизни, чтоб все шло тихо да спокойно, — ты это понимаешь? «Рассчитают, за решетку посадят», — насмешливо передразнила она Алену. — Подумаешь, страсти какие! Хватит нам дрожать, пугали нас, да не очень мы боимся их всех! А ты поменьше бойся, тогда и жизнь будет как жизнь.

Леону понравилась речь Ольги, и он поддержал ее:

— Правильно, Оля… Ну, да это Алене с непривычки все таким страшным кажется. Я думаю, это скоро пройдет.

Алене и самой понравились слова Ольги, но она не сказала об этом, а только подумала: «Какие они горластые, уверенные, эти заводские девки. Все одно как мужик говорит».

От хаты Горбовых доносились песни. Леон по голосу узнал Дементьевну, певшую свою любимую плясовую, и спросил Алену:

— Гуляют, что ли?

— А то ты впервой слышишь? С утра, — ответила Алена.

Леон набросил жакет на плечи и вышел.

У Горбовых шел пир горой. На старинном, обитом медными лентами сундуке сидел Иван Гордеич и, широко размахивая рукой, топал по земле огромным сапогом. Дементьевна в широкой синей юбке и белой кофточке с кружевами, подняв над головой рюмку с водкой, павой кружилась по хате, пристукивала ногой по земляному полу, и голосок ее бойко звенел на весь двор:

За столом, под иконами, помощник Ивана Гордеича по работе, такой не бородатый и рослый, как и он, пьяными глазами смотрел на невзрачного каталя Гараську. Тот, уставившись в тарелку, нацеливался вилкой на селедку. Вот он наколол кусочек, но сбросил его. Потом нацелился на другой, но опять промахнулся. Тогда он рукой сгрёб все, выбрал злополучный кусочек селедки, а остальное, бросил в чашку с квашеной капустой.

А перед Дементьевной уже плясала и кривлялась красная, как калина, Гаращиха, припевая:

Леон стиснул зубы, отошел от окна и решил пройти по поселку, посмотреть, чем занимаются другие. Услышав шум в хате деда Струкова, он вошел в нее и остановился на пороге.

В хате было полно народу, стоял густой дым махорки. Посредине, за низким круглым столом, сидели игроки. Не шевелясь, не роняя ни одного звука, они, как зачарованные, смотрели на разложенные на столе, на коленях почерневшие карты лото, накрывали называемые банкометом цифры тыквенными семечками, картонками, и каждый то и дело посматривал на соседа — нет ли у того «квартиры».

Ермолаич, дымя прилипшим к губе окурком, сидел на табурете, шумел в сумке «бочонками» и бойко называл номера:

— Десять!.. Пятерка!.. Шалды-балды!.. Барабанные палочки!..

Кто-то удовлетворенно протянул:

— Ко-он-чи-ил…

И ожили игроки, загалдели, щелкая языками, сожалея, что не дождались желанного номера.

— Ах ты ж, не везет как! Пять квартер было!

— Постойте, постойте, я давно, кажись, кончил, — засуетился дед Струков, — Я ж в передвижку, язви ее.

— Двигал бы, а выигрыш мой, — строго сказал его сосед и сгреб к себе выигранные медяки.

Ермолаич, заметив Леона, спросил:

— О, Лева, что это у тебя за повязка? Проходи, садись… Ты на заводе…

— Пять было, крикун? — проверял кто-то выигравший номер.

— Было… Ты на заводе был? Как там? — расспрашивал Ермолаич, складывая бочонки в сумку.

Леон стоял, злыми глазами смотрел на игроков и молчал. Ермолаич смутился, поворочался на скрипучей табуретке и сбросил с губы окурок.

— Ну, поехали, Ермолаич? — торопили его игроки.

— Сынок, зубы, что ли? Как там в нашем цехе? — спросил дед Струков у Леона.

— Крикун, заснул?

— Один!.. — начал новый круг Ермолаич. — Девять!.. Лезка, бери карты… Три-перетри!..

Леон круто повернулся и пошел прочь.

— Леон!.. Леон, куда ж ты?.. Туды-сюды!.. Левка!.. А пошли вы к черту, — выругался Ермолаич, швырнув сумку с бочонками, и встал. — Расходись все немедля! На заводе такие дела, а у нас будто других занятий нет!

Дед Струков сложил свои карты и бросил на стол.

— Правильные слова, Ермолаич. Левку, может, казаки нагайкой хватили, потому голова у него перевязана, а мы…

Рабочие некоторое время сидели на своих местах, тихие, сумрачные. Потом тяжело поднялись и стали расходиться.

Леон возвращался домой, и в груди у него щемило от боли. Как же можно продолжать забастовку? Чего можно добиться, если люди ведут себя так, будто ничего и не случилось, если даже Ермолаич, член забастовочного комитета, играет в лото?

Дома Алена и Ольга встретили его тревожным вопросом:

— Где ты был? Луку Матвеича арестовали. По поселку разъезжают казаки. Многих взяли уже…

Леон зло посмотрел на них и с ожесточением ответил:

— Нас всех арестовать надо! За то, что жизнь свою в лото проигрываем, что Луку Матвеича не отбили от казаков!..

У Ткаченко собрались Ряшин, Вихряй, Ольга и Щелоков. Леон пришел последним.

— А где Александров? — спросил он, но, где был Александров, никто не знал.

Ряшин сел за стол, задернул окно занавеской и сказал тихим голосом:

— Начнем. Надо обсудить обращение к рабочим и требования к дирекции завода.

— Покажи, что ты написал, — попросил Леон.

Ряшин молча подал ему исписанные мелким почерком листки бумаги. Леон прочитал про себя требования, кольнул взглядом Ряшина и обратился к товарищам:

— Вы читали уже?

— Я говорил Ивану Павловичу, что надо сказать о восьмичасовом рабочем дне, а он говорит, что, мол, еще рано это требовать, — ответил Ткаченко.

— Я говорила Ивану Павловичу про самодержавие, а он высмеял меня, — обиженно проговорила Ольга.

Леон достал из кармана листовку Луки Матвеича и положил ее на стол перед собой.

Все напряженно ждали, что он скажет.

— О восьмичасовом дне ничего нет, про самодержавие, про свободу ни слова, — перечислял Леон. И думал: «Как же поступить? Ряшин гнет свое. Луки Матвеича нет».

Ряшин нетерпеливо ворочался. Он видел, что Леон сличает написанный им текст с листовкой, напечатанной на стеклографе, и догадался, что это мог сделать только Цыбуля. Еле сдерживаясь, он наконец сказал:

— Дорохов, я председатель забастовочного комитета и несу полную ответственность за свои действия перед рабочими. Я уже говорил вчера, что некоторые из предложенных здесь Цыбулей заявлений могут отпугнуть от нас все общество. Надо пока говорить о повседневных, всем понятных нуждах рабочих, а не витать где-то в облаках общей политики и будущих благ.

— Не согласна я, — решительно заявила Ольга. — Как это не думать о будущем? А остановка завода, это, по-вашему, — не политика? А протестовать против кровавой расправы полиции и казаков с рабочими — не политика? Это и есть та самая политика, про которую говорил товарищ Цыбуля.