Михаил Соколов - Искры

Леон сказал, что работал на одном руднике, и добавил:

— Не столько работал, сколько читал. Думаю, пригодится… Ты, говорят, продолжаешь состоять в экономистах?

— А ты, говорят, состоишь в искровцах и хочешь громить меня? — насмешливо кольнул его Ряшин острым взглядом.

— Я пришел с тобой посоветоваться, хватит ли у нас сил устроить такую демонстрацию, как в Батуме?

Ряшину понравилось, что Леон пришел к нему за советом, и он смягчился.

— Рановато, по-моему… — сказал он. — Народ еще не отошел после такого разгрома. Надо поговорить об этом на кружке.

— На кружках, — поправил Леон.

— Пожалуйста, на кружках… Но учти: рабочие напуганы и находятся в состоянии полного безразличия.

— Значит, ты против политической демонстрации?

— Пойми, что дело не во мне, не в тебе, а в настроении масс…

Леону больше не о чем было говорить с Ряшиным, и он уже раскаивался, что пришел к нему. Он сухо попрощался и вышел, а Ряшин усмехнулся ему вслед: «Рано вздумал учить меня, желторотый юнец!»

По пути домой Леон завернул к домику Лавренева. Мать Лавренева стирала белье, и по тому, что его много сушилось во дворе, а возле корыта лежали горы простынь, Леон понял, что стирка для нее — заработок.

— Весь город, что ли, обстирываете, тетя Марфа?.. Здравствуйте, — поздоровался Леон.

— Здравствуй, сынок… Да почти так. Одно сушится, другое стирается, третье гладить пора. А платят барыни медяки. Вот и маюсь…

Возле крыльца, во дворе, цвела жердела. Леон наклонил к лицу усыпанную белоснежными лепестками ветку и жадно вдохнул в себя аромат цветов. Грустно ему было смотреть на мать товарища, на ее сморщенные от воды руки, худое темное лицо. Расцветали сады, в чистом небе сияло весеннее солнце, радостно чирикали и прыгали по двору воробьи, собирая какие-то крохи, а не до этого было матери Лавренева, и она вряд ли даже замечала и свою цветущую жерделу, и радостное сияние солнца. «Так вот и живет народ, мыкает горе», — подумал Леон и, желая подбодрить старую женщину, сказал:

— Ничего, тетя Марфа, наступит когда-нибудь и для нас радостный день.

Тетка Марфа вытерла руки о фартук, вынула из кармана юбки потертый конверт.

— Вот она, радость, — ответила Марфа, протягивая конверт Леону, и заплакала. — Угнали уже соколика…

Поляков, как адвокат, защищавший Лавренева и его друзей по поручению губернского комитета, сообщал в письме, что Лавренев приговорен судом к десяти годам каторжных работ. Но тут же он писал, что подана жалоба и есть надежда на смягчение приговора, если удастся доказать «непреднамеренность и несознательность» его действий.

Леон, спрятав письмо, сказал:

— Оно мне нужно. Мы почитаем его рабочим, а вам, тетя Марфа, постараемся немного помочь. Прощайте пока, — тихо проговорил он и пошел улицей, обдумывая, как собрать деньги для семей осужденных. Вскоре он увидел еще один знакомый домик, где жил Бесхлебнов, и решил навестить товарища.

Бесхлебнов только что вернулся с речки и принес несколько сазанов. Он был в хорошем настроении и начал рассказывать Леону, как подсек было огромного сазана, да тот порвал лесу и ушел.

— Понимаешь, я его уже подвел к берегу, но тут какая-то баба крикнула за моей спиной: «Смотри, силы-то не хватит в одной руке». И что бы ты думал? Рука у меня как-то ослабла, удочка выпала и поплыла по воде, — повел он ее… Я б ее в землю вогнал, ту бабу, да оглянулся, а ее уж и след простыл. Бегал — я, бегал по берегу, а он, сазан, удочку затащил в молодой камыш. Ну, пока я разделся да влез в воду, ушел он. А жаль! Должно, фунтов на десять был.

— А шел тихо?

— Тихо, спокойно до самого берега.

— То сом был. Сазан сразу заметался бы.

— Ну, что бы там ни было, а я той бабе все равно голову набок сворочу, чтоб в другой раз под руку языком не брехала.

— Она что, меченая? — усмехнулся Леон.

— Ничего, я ее угадаю… Ну, ладно, пошел он к черту, сазан тот или сом. Ты как — устроился на работу? На завод принимать, говорят, начали…

Леон ответил, что еще не работает, и Бесхлебное вздохнул:

— А меня никуда не берут. Кость он раздробил, Галин, ну, она никак не срастается, сукровица все идет. Не знаю, чем и жить. Лучше бы вместе с Борисом в Сибирь угнали, все равно с одной-то рукой меня никто на работу не примет. Ряшин недавно посоветовал: поступай, мол, сторожем, пока, а там видно будет. Ну, я пошел проситься, а меня и в сторожа не взяли. Разве ты, говорят, с одной рукой вора поймаешь… Такие-то дела, брат. Сегодня ловил рыбу и думал: собраться бы опять всем заводом да выйти в город и крикнуть в один голос так, чтобы земля загудела: «Долго ли вы будете мучить народ, иродово вы племя, богом проклятое?!» Да… — оглянулся Бесхлебнов по сторонам, — да такой им всем погром учинить, какого они еще не видали. Я потому и сазана упустил — все думал про это. Да что мы? Силы у нас много, а толку мало. И тянем мы кто куда. Я вчера был на кружке Ивана Павлыча и про тебя слыхал, вроде вы с Цыбулей не хотите стоять за нынешние нужды рабочих, а про какое-то будущее, про социализм хлопочете, что будет, Ряшин сказал, лет через сто. А ты и Иван Павлыч — рабочие люди. Почему вы тянете в разные стороны? И все так… Вот она где, беда наша, брат!

— Да-а, — задумчиво произнес Леон. — Говоришь, собраться бы всем и крикнуть?

— А чего же молчать? Намолчались, хватит. Я кое с кем говорил, другие так же думают. Это они с виду такие прибитые, а в душе у каждого мастерового огонь горит. Кликни только, горы своротят.

«Огонь горит в душе… А Ряшин сказал, что рабочие все еще не отошли от стачки. Нет, Иван Павлыч, вы врете, выходит», — подумал Леон и осторожно спросил:

— Интересно, о чем Ряшин хлопочет, по-твоему?

— Про несправедливости разные он говорил. Про урезки заработков, про увечья, про больничную помощь, пособия, как мне, скажем…

— Так… Ну, а расправа с Лавреневым и другими — это что, справедливость? Или расчет полутора тысяч людей? Или самоуправство Галина?

— Это тоже несправедливость, — согласился Бесхлебнов, — но что же делать, если в их руках власть?

— А вот Цыбуля говорит, что делать: эту власть надо вырвать из их рук и передать народу, — ответил Леон и оглянулся. — Тогда галины не будут стрелять в рабочих, а казаки избивать их нагайками. Ясное дело, это потруднее будет сделать, чем добиться, скажем, бесплатного лекарства. Но можно всему народу подняться против таких порядков? Можно. Нужно об этом говорить рабочим? Нужно. Вот мы и говорим про это рабочим, мы, революционные социал-демократы, которые идут за Лениным. Слыхал ты про Ленина? Понятны тебе мои слова?

— Слыхал, да не знаю, чему он учит: Иван Павлыч про это не говорил. Но твои слова мне понятны.

— Вот, — ободрился Леон, — а Ряшин толкует, что тебе и другим такие слова непонятны, что вы, мол, еще не доросли до этого.