Павел Далецкий - Концессия

— Ну, уж это ты того, — мрачно сказал Посевин, — не будут американцы с ним возиться. А разве заходила сюда какая-нибудь американская шхуна?

— Как зе, «Старый Дзон» здесь.

— Видали?

— Оцень многие видали. «Дзон», как «Дзон», говорят.

Посевин нахмурился. Он только что говорил о Шумилове, который, по его мнению, нашел золото. Но ведь и сам он, Посевин, приехал на Камчатку вовсе не для того, чтобы ловить рыбу, он приехал за золотом. Жил он в Новосибирске, служил продавцом в кооперативном магазине, имел домик на отдаленной улице, при домике хозяйство, в домике жену. Но все это было для Посевина ничто. Он хотел богатства. Бывают же богатые люди, бывает же у людей удача! Он распрощался с магазином, домом, с женой и отправился на Камчатку. Все, что он слышал о ней, вселяло в него уверенность, что на Камчатке он разбогатеет. Он хорошо подготовился к поездке: прочел несколько книг о золотоискателях, раздобыл компас, выучился ходить по нему, добыл двустволку; остальное снаряжение он предполагал достать на месте.

В Петропавловске, куда он высадился с парохода, он стал заводить знакомства, стараясь нащупать людей, как и он, занятых мыслью о золоте. Многие любили говорить о золоте, но дальше разговоров дело не шло. Собрав кое-какие сведения, Посевин рискнул отправиться сам. Шел пешком с огромным рюкзаком за плечами и с предметами, необходимыми для золотоискания. Предприятие окончилось бедой: он сорвался в реку, все его снаряжение пропало. Он едва вернулся на побережье. Денег уже не было. Чтобы не умереть с голода, примкнул к рыболовецкой артели. Весной снова отправился за золотом. Теперь он был уже осторожней и осмотрительней. Пять лет искал он на Камчатке золото, в промежутках занимаясь рыбой, нанимаясь в подручные к богатым камчатским хозяевам.

Ожидая хода рыбы, Шумилов достраивал белуший промысел. Не всем рыбакам нравилась эта работа.

— Если рыба не идет — законный отдых, работы не спрашивай. Может, я поваляться хочу или в деревню сходить хочу!..

— Совершенное безобразие! — Возмущался Борейчук, рабочий с интеллигентным лицом и грушевидным носом. — Шумилов себе позволяет чорт знает что. Во время хода рыбы мы работаем сутками, зато сейчас имеем право на отдых. Пользуется тем, что власть далеко, законов о труде никто не знает, и делает он с нами, что хочет. Когда я был в Благовещенске бухгалтером, попробовал бы кто-нибудь так поцарствовать.

— А отчего ты подался сюда? — спросил Фролов. — На материке ведь, слава богу.

— Ну, об этом, милейший, я тебе рассказывать не намерен... личные обстоятельства... ты поймешь в них столько, сколько китаец в архиерейском хоре.

Студенты работали тут же: устанавливали дополнительную эстакаду.

Сегодня после обеда открывались курсы. На курсах студенты готовились ликвидировать неграмотность, вести образовательную работу с грамотными, дать общественно-политическую закалку.

— Ты не заглянешь ли сегодня на курсы, Борейчук? — предложил Гончаренко, отрываясь на минуту от лопаты. — Там мы разберем вопрос — безобразие строить промысел или нет.

Борейчук посмотрел на него с деланным изумлением: как будто человек был нем от рождения и вдруг заговорил!

Прежде всего бывшего бухгалтера оскорбило обращение студента на «ты». Когда «тыкают» простые рабочие — одно, но когда человек, имеющий образование... и притом при женщинах! Затем: приглашать Борейчука на курсы! Много надо самонадеянности, чтобы его приглашать на курсы. Медленным жестом полез он в карман за табаком и так же медленно процедил:

— Рабочие не одобряют вашей затеи, товарищ Гончаренко. Вы еще учебного заведения не кончили. Чему вы будете учить? А для эстакады пусть Шумилов наймет рабочих. Мы рыбаки, а не плотники. Хочет выслужиться на наших спинах. Есть закон. Кодекс о труде, знаете? Если бы я был, как вы, студент, я первый возмутился бы подобным карьеризмом, а вы его поддерживаете.

— Я знаю, что вы были бухгалтером, — сказал Гончаренко. — Вы человек тоже не без образования. Почему же вы городите чепуху?

Зейд стояла рядом и смотрела на Борейчука прищурившись.

Дул холодный ветер, но ворот ее спецовки был расстегнут и открывал шею.

Борейчук покраснел.

— Прошу вас не забываться, любезный товарищ. Я вам сказал, что рабочие вашей затеи не одобряют, потому что считают, что там вы их будете околпачивать.

— То есть, как это? — полюбопытствовал Береза. — Научить грамоте, арифметике, рассказать о политических событиях... Это вы называете околпачивать?

— Да, товарищ Береза, именно. — Он поднес руки к носу, как бы поправляя пенснэ (в бухгалтерах он носил пенснэ). — Я произнес это слово вполне сознательно. На этих курсах что будет делать товарищ Гончаренко? Он будет учить грамоте, хотя еще и неизвестно, насколько он способен учить, не такое простое дело обучать грамоте взрослых. Но это только одна приманка, что на курсах будут обучать грамоте. На самом деле там будут вколачивать в голову рыбакам, что они должны строить белуший промысел и делать тысячи вещей, от которых их ограждает закон. Почему это? Потому что некоторые, во-первых, не считаются с законом, а во вторых, усвоили себе манеру всякое изрушение завоеванных нрав считать делом похвальным: якобы все это делается во имя дальнейшего торжества революции. Рыбаку нужно отдохнуть, сэкономить силы, об этом позаботилось государство, а вы его превращаете в плотника и заставляете работать.

— Водку запретили! — подал голос Посевин.

— Водку запретили, — пожал плечами Борейчук, — хотя без нее людям на такой работе не выжить.

— Мысли у вас нездоровые, — заметил Береза. — Я думаю, что рабочие ничего не считают. Это вы сами все считаете.

— Как хотите, — пробормотал Борейчук и побагровел.

— Вот, товарищ Павалыч, согласны вы с Борейчуком?

Павалыч был не только первый русский каракурибан.

Он был делегатом на первом съезде Советов в Петропавловске. Туда съехались камчадалы, чукчи, коряки, эскимосы, ламуты, алеуты и русские. Там он сидел и слушал, затаив дыхание, что говорили ораторы, и говорил сам. Он говорил о торговле, школах, врачах. Ничего этого не было, а теперь есть. Теперь его собственный сын учится во Владивостоке в водном техникуме и будет на Камчатку водить корабли.

Он слушал о том, сколько будет открыто школ, больниц, сколько приедет учителей, сколько экспедиций для того, чтобы узнать богатства земли.

Из Петропавловска он уехал с книгами, которые ему хотелось прочесть. И по вечерам он сидел над ними и медленно, слово за словом, преодолевал их, точно восходил на высокие горы. Многому ему хотелось выучиться и других выучить, начиная с уменья по-новому расставлять в словах «ц» и «ч» и кончая сложными науками, напечатанными в толстых книгах.