Марианна Кожевникова - Простые вещи

Вышел из метро и попал в веселую суету — вдоль бульвара пестрые магазины, а прямо перед глазами светится большая красная мельница, обещая танцы полуголых красоток, — знаменитое кафе Мулен-Руж.

С забившимся сердцем Александр Павлович Иргунов стал подниматься вверх на Монмартр, холм мучеников. Здесь в давние времена заплатили жизнью за веру первые христиане, а потом платили тоже жизнью и тоже за свою веру всевозможные мученики искусства, непризнанные новаторы, ставшие святынями много лет спустя, после смерти.

Александр Павлович не спеша шел по улице Лепик, вспоминая песенку Монтана. Да, та самая улица Лепик, и он по ней шествует. Оказывается, чувствительности и восприимчивости он не потерял, смотрит вокруг с детским любопытством. И чего вокруг только нет! Прилавки магазинчиков притягивают взгляд — на одном лежат на снегу раковины и розовые лангусты, другой обвешан связками битой птицы, третий манит круглыми хлебами с грубой коркой и тонкими батонами-багетами. Хозяева и покупатели обменивались шутками. Выбрав серебристо-розовую рыбу, немолодая симпатичная женщина попросила почистить ее и уселась за столик, стоявший на тротуаре, выпить чашечку кофе. Заметив любопытный взгляд Александра Павловича, она сказала:

— Прекрасная погода сегодня, месье. Удачи вам в Париже!

Конечно, нетрудно догадаться, что он турист, но ответил турист уже с парижской непринужденностью:

— Удачи и вам, мадам, — и заслужил доброжелательную улыбку.

Да, Париж был югом, а он и не подозревал, насколько тут — юг. Цвели и благоухали розы, шелестели фонтаны, люди жили на улице. Вокруг звучала французская речь, и Саня невольно удивлялся, когда слышал ее из уст простых работяг, красивших фасад, и усатого мясника в белом переднике.

Но еще больше изумила его русская фраза.

— Вот уж никогда не думала, что буду закрывать ставни в доме Ван Гога, — произнесла рядом с ним из открытого окна стриженая женщина по-русски и закрыла ставни.

Александр Павлович оглядел дом — рядом с воротами висела табличка: «В этом доме у своего брата Тео жил Винсент Ван Гог». Да, повезло какой-то россиянке, хорошо закрывать ставни в доме Ван Гога!..

А какой вид ему открылся со смотровой площадки! Париж состоял из ступеней черепичных крыш, был розовым, в легкой дымке, и манил, манил…

Александр Павлович уселся на лавочку и, отдыхая, любовался. Какие могли быть разочарования? Нет, он уже очарован, влюблен. Ему казалось, он изменился, впитал легкость, щеголеватость, шутливость, какой щедро делилось с ним окружающее. Он ощущал радость и легкое головокружение, будто от бокала вина — вина Парижа.

— Н у, вот и разъехались, — не то с грустью, не то с удовлетворением сказала Наталья Петровна, усевшись на складной стульчик, который прихватил с собой заботливый Павел Антонович, чтобы жена могла посидеть, где ей заблагорассудится. Сам он устроился на травке, а Иринка побежала собирать цветы на лужке.

— Хорошо, что ты не разъехалась после всех предотъездных хлопот, — отозвался муж с улыбкой.

Да уж, нахлопоталась она всласть. Сначала Саню собирала, потом Лялю, а заодно и сами собирались. Так уж вышло. А как иначе? Сане позвонил приятель: все готово — бумаги, билеты, выезжаем чуть ли не послезавтра. И началось. Кто не знает чемоданной суеты? Любимая майка не постирана. На шортах пуговки не хватает. Носки нужно купить. А что на парад? А что в поезд? Только благодаря сноровке Натальи Петровны Саня уехал в Париж отглаженный и аккуратный, словно принц. Ей прямо нехорошо становилась, когда она себе представляла, каким мятым и бомжистым мог он вступить на иностранные улицы без ее рачительного глаза. А молодежи все нипочем! Она не думает, как чужие люди посмотрят. С Лялей совсем другое дело. Глажки, пришивки, подшивки тоже хватило, но Лялечка переживала, что брать, что не брать. Она-то очень была озабочена, как на нее посмотрят. Не хотела попасть впросак, выглядеть белой вороной. И Мишу тоже нужно было собрать, ему же на конференции выступать! Женщины к одежде относились с трепетным волнением. Еще бы! По одежке встречают! А Миша только посмеивался. Он уже набивался на всяких международных конференциях, навидался европейцев и американцев.

— Одевайте меня попроще, милые женщины, — просил он. — Люди теперь расстались со всякой официальщиной, ходят, в чем им удобно. И потом, Лялечка, мы с тобой на месте мигом сориентируемся, купим мне среднего стандарта рубашку, а тебе юбочку, если вдруг почувствуем, что мы не в той стилистике. Не волнуйся, будем себя там чувствовать как кум королю.

Видя спокойствие Миши, Ляля успокаивалась. Она и впрямь стала выбирать то, в чем ей ловко и удобно.

— Мы гостей не осуждаем, и нас никто не осудит, — говорила она тете Наташе, укладывая одно и вытаскивая другое.

Заодно с Лялей собиралась и Наталья Петровна — ей необыкновенно пошла одна из Лялиных длинных юбок, и свитерок под брюки ей Ляля приглядела. А уж майки сам Бог велел с собой взять, как раз к новокупленным укороченным.

— Да, да, вот так и поедете, — говорила Ляля, гладя ее по плечу и оглядывая в зеркале. — Прелесть! Просто прелесть! А у меня все равно зря валяются.

Что валяются, Наталья Петровна успела заметить. Но без осуждения — где ж молодежи все успеть? А вообще-то она оценила, как Ляля все устроила у себя в квартире. Потом и для себя кое-что переймет — очень уж на кухне удобно. Поначалу Лялины подарки смущали Наталью Петровну, и она все открывала рот, чтобы отказаться, но Ляля так заботливо хлопотала, что язык не поворачивался: отказаться — значит, обидеть. Переборола смущение и рукой махнула: по-родственному так по-родственному! Она почувствовала, что Ляле хочется к ней притулиться. Ну и хорошо! Одна-то без старших набедовалась. А Наталья Петровна с Павлом Антоновичем, может, люди невысокого полета, зато к ним под крыло прятались охотно, видно, надежные были крылья.

Иринка во время чемоданной суеты целиком перешла на попечение Павла Антоновича, они вместе странствовали по Москве — кормили лебедей на Патриарших прудах, катались на карусели и на колесе обозрения в Парке культуры, разглядывали бабочек в Зоологическом музее.

— Вот какая ты у меня любознательная! — радовался Павел Антонович, видя, что малышка не жалуется на усталость в просторных залах музея, а с радостным изумлением готова рассматривать витрины с рыжими лисицами, серыми волками и печальными оленями, чуть траченными молью.

Он водил ее по своим любимым местам — местам, что были, так или иначе, связаны у него с молодостью, и его чередой сопровождали воспоминания. Он и сам был человеком любознательным. И когда они с Ольгой перебрались из Посада в Москву, а Саня немного подрос, он вот так же водил повсюду маленького Саньку. Олежку не водил. Они тогда с утра до ночи работали.