Марианна Кожевникова - Простые вещи

Иринке, к полному ее восторгу, разрешили и цветы рвать, и воду из бочки лить, и тележку на дворе катать.

Саня посмотрел, как возится возле бочки Иринка, и отвел Лялю в сторону.

— Может, все-таки расспросить Ирину, что Вера сказала насчет брошки? — спросил он.

Он так и не знал, как ему поступить с коробочкой — то ли обратно ее Ляле вручить, то ли, наоборот, спрятать подальше.

— Ты с ума сошел! — замахала руками Ляля. — Только я ребенка отвлекла, она думать забыла об этой штуковине, а ты опять напомнишь? Сейчас слезы начнутся, и что тогда? Мало у нее огорчений? Не смей! И не думай даже! Вот приедет Вера, сам у нее спросишь. А хочешь, у Павла Антоновича спроси. Пусть он скажет, чья это брошка.

Но Саня не захотел ни о чем Павла Антоновича спрашивать. А точнее, не захотел про Веру рассказывать. Все снова объяснять — себе дороже. И насчет Иринки Ляля тоже права, конечно. Саня вздохнул и замолчал. Ладно, положит он коробочку в стол и до поры до времени о ней забудет. Забудет, чтобы о кольце не вспоминать: стоило о нем вспомнить, становилось тоскливо и неуютно.

— Занятий у тебя здесь, сколько душе угодно, — говорил Павел Антонович Иринке. — Хочешь — из песка куличи пеки, хочешь — в бочке пускай кораблики. А еще лес, купание. Пруд не зарос еще? — спросил он у сына.

— Да нет, не зарос. Но все равно лучше на реку ходить, там теперь сходни есть для купания.

— Ну что, Наталья, обновим купальник? — озорно спросил Павел Антонович.

— Завтра обновим, сейчас чай пить будем. Проголодались все с дороги.

И правда, проголодались. Саня захлопотал первый — как-никак хозяин. Ляля стала ему помогать и опять почувствовала Верину руку — все на кухне удобно! Не удержалась и сказала:

— Ох, Саня, Санек, улаживай скорее сердечные дела! Посмотри, как дом у тебя обихожен. С любовью, с хозяйственным попечением. Я по нему хожу и всюду о тебе заботу чувствую.

Саня от Лялиных слов отмахнулся. Но что-то от них и запало.

Стол накрыли все-таки на кухне — быстрее, сподручнее.

— В саду чаи распивать завтра будем, — распорядился хозяин, — сегодня лучше по Посаду пройдемся.

— И соловьев послушаем, — мечтательно добавил Павел Антонович. — Мы ведь с тобой, Наташенька, ни одного соловья в этом году не слышали…

После чая вышли пройтись, полюбовались видом с высокого берега речки. На каждого наплывали воспоминания, ожили дед с бабушкой.

— Завтра навестим их, — сказал Павел Антонович. — Ты, сынок, давно у них был?

— В прошлом году, — признался Саня. — К тете Лизе недавно ездил, а к нашим еще не собрался. Я, знаешь, здесь в доме будто с ними так и живу, потому и на кладбище хожу редко.

— А мы навестим, да, Наташка?

— И я с вами, — подхватилась Ляля. — А потом в Лавру сходим.

— Непременно сходим.

На закате сидели на крылечке, время текло ласково, неспешно, и казалось, что и забот-то никаких на свете нет.

— Хорошо здесь, — вздохнула Ляля. — Я понимаю, Санечка, почему ты в Москву не перебираешься.

— Чего ж не понять? Я тут помещиком живу, — засмеялся Саня. — В теплом родовом гнезде, а там, на шестке, в чужих людях.

— Это сейчас оно стало теплым, — вздохнул Павел Антонович, — а как вспомнишь жизнь впроголодь, огород, печку, керосинку и стирку в корыте, так удивляешься, как сил на все хватало. А хватало, потому что многим куда хуже доводилось. Сами знаете, о чем я говорю. Так что повезло вам, ребятки, что вы в свои времена живете — нелегкие они, конечно, но не смертельные. Тех тягот, какие наши отцы и деды выносили, вам, слава Богу, не досталось.

Все притихли, соглашаясь с ним. Нет, сожалеть о прошлом не стоило, но не хотелось и то хорошее расточить, что предки нажили, благодаря чему сегодняшнее стало легче предыдущего…

В один миг свернулись Посад, Москва — Александр Павлович лежал и смотрел в окно вагона на мелькающие мимо поля. Он уехал раньше Ляли. Все, как и предсказывал Сева, завертелось в один миг, документы, чемодан, прощальные поцелуи, и вот он уже едет в Париж и сам себе не верит.

Александр Павлович всегда любил поезд. Ничейное время, нейтральная территория — он забивался на верхнюю полку и под стук колес, под мелькание картинок думал разные мысли. Вагонных общений он избегал, но сверху искоса поглядывал на возбужденно мелькавшую молодежь. Дверь в купе не закрывалась, по коридору кочевали еще не нашедшие себе места индивидуумы. Женский пол — цветущий и не слишком — теснился вокруг Севы, избрав его своим покровителем. Из его купе доносился заливистый смех — там кокетничали и рассказывали смешные истории. Мозговой центр поездки Вадим Вешников, а для коллег просто Вадик, оказался в одном купе с Александром Павловичем — темноглазый, крепкий, широкоплечий молодой человек. Саня с восхищением наблюдал, с какой неиссякаемой энергией Вадим улаживает мелкие и крупные неприятности путешествующих. К нему приходили, о чем-то спрашивали, просили, настаивали. Он отвечал, уговаривал, спорил. Но иной раз во время разговора застывал, смотрел в пустоту остановившимся взглядом, почти экстатически. Любопытный паренек.

Сам Александр Павлович чувствовал себя небожителем. Он не вез с собой никаких творений, а если вез, то в собственной голове. Не мучился амбициями, не выбивал себе места под солнцем, то бишь в предоставленных парижских залах, потому что недовольные пытались и в поезде сдвинуть с места довольных. Однако Вадим держался стойко. Он еще в Москве раздобыл план выставочного помещения, художники все вместе обсудили экспозицию и разделили между собой стены и стенды. Разместили живописные работы, графику, вышивки, ювелирные изделия, мелкую пластику. В спорных случаях кидали жребий. Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Судьба. Ее решения Вадим менять не собирался.

— Разберемся на месте, — деловито отвечал он желающим меняться. — Вполне возможно, кого-то не устроит свет. Может быть, возникнут варианты. Вы в списке.

Александр Павлович проникся симпатией к деятельному, доброжелательному молодому человеку. Подумать только! Взвалить на себя такой груз! Да еще добровольно! Воистину Вадим вызывал восхищение. Александру Павловичу захотелось взглянуть на его работы. Кто знает — а вдруг бездарность? Приятная внешность, интеллигентность, образованность, даже интеллект не гарантируют наличие таланта. Такое тоже бывает и не так уж редко. В его журналистской практике часто оказывалось, что человек с хорошо подвешенным языком выглядел бледно в качестве профессионала и, наоборот, не дающий себе труда связывать слова оказывался необыкновенно толковым работником.

Про себя Александр Павлович со вздохом подумал, что время обольщений для него миновало. Как легко он очаровывался в молодые годы, подпадал под обаяние, ставил на пьедестал, а потом разбивал кумира. Теперь обходился и без того, и без другого. Он невольно возвращался мыслями к своему очаровательному соавтору и с иронической усмешкой думал: возраст, во всем виноват возраст — не захотелось Александру Павловичу тащить в гору воз молодых амбиций… Он приготовился даже к тому, что Париж ему не понравится. На дежурные восторги он уже не способен, молодую восприимчивость потерял, и вполне может случиться, что равнодушно оглядит Елисейские поля, Эйфелеву башню, набережные и поставит галочку — в Париже был. А вот Лувр его не подведет — живопись он любил и готовился увидеть в подлинниках то, что к чему привязался по репродукциям и фотографиям. В первую очередь, конечно, Нику, а потом и все остальное.