Збигнев Домино - Польская Сибириада

Его старик отец принял их гостеприимно, угощал приготовленным женщинами мясом, дымил трубкой и с трудом цедил русские слова:

— Война, не харашо… Оной, сын, война… Танма, дочка, дорогу покажет…

Вышли на рассвете. Танма была в одежде из оленьих шкур — аккуратная курточка, штаны, заправленные в легкие мокасины из шкурок бурундука. На черных, как воронье крыло, поблескивающих жиром волосах — соболья шапка. Слегка раскосые черные глаза девушки смотрели на них недоверчиво, хоть по любому поводу сверкали веселыми искорками, как у чертенка. На плече висело на ремешке старое ружье, за поясом торчал охотничий нож. На слова Танма была скупа, но по-русски говорила неплохо. С двумя бегущими впереди лайками она быстро прокладывала дорогу. По пути, как бы мимоходом, подстрелила пару рябчиков. Ближе к вечеру распорядилась:

— Здесь будем ночевать! — и ловко испекла в золе костра добытых рябчиков.

— Далеко еще до Ширбана?

— Завтра дойдем. Спите здесь, огонь ночью поддерживайте. Утром пойдем дальше.

С этими словами девушка подозвала свистом обгрызавших косточки собак и исчезла в ночной тайге. Они ломали еловые ветки, рубили сухостой для костра, а девушка все не возвращалась. Парни заволновались.

— Хлопцы, а если эта чертовка нас здесь бросила, а сама сбежала?

— Я бы ей не дивился! Пристаешь к ней, таращишься, как кот на сало. С таким, как ты, девушке одной в лесу ночевать, спасибо большое…

Танма вернулась утром, как ни в чем не бывало, и вскипятила в котелке воду на брусничный чай.

— А куда ты на всю ночь пропала?

— Сторожила, чтобы вас не обокрали, храпели так, что вас бы даже голодный медведь «шатун» испугался! — громко рассмеялась она.

В Ширбан, лесной бурятский поселок, они добрались к вечеру. Их уже издалека приветствовали лай деревенских собак и ватага босоногих ребятишек. Танма привела поляков к старику с седой козлиной бороденкой и что-то объяснила ему по-бурятски. Старец прищуренными глазами разглядывал пришельцев, поглаживал бородку и слушал девушку. Сам ничего не говорил, ни о чем не спрашивал, потом прикрыл глаза, широко развел руки, потом сложил вместе ладони и прижал их к груди. Склонившись перед пришельцами, довольно долго что-то говорил. Они смотрели на Танму, ничего не понимая.

— Старый Дамба вас приветствует, приглашает в гости в свою деревню. Завтра утром кто-нибудь из здешних покажет вам дорогу дальше.

— А ты, Танма?

— А я возвращаюсь домой.

— Как тебя благодарить, девушка?

— Не стоит. Возвращайтесь с добрыми вестями.

Свистнула собакам, поправила ружье на плече. И тут не растерялся Янек Майка. Достал из дорожной сумки красный платок с цветами, который прихватил с собой для обмена.

— Возьми, пожалуйста, Танма. Это от нас подарок.

Танма покраснела, взяла платок и обернула вокруг шеи, как шарф.

— Спасибо!

Улыбнулась на прощание и отправилась в обратный путь. А ширбанские бурятки долго еще громко причмокивали, восхищаясь платком, и буквально вырывали путников одна у другой, приглашая их на ночлег в свой дом.

До Каена, широко раскинувшейся над Бирюсой русской деревни, их за два дня довели два проворных бурятских подростка. А уж от Каена, через Бурундуки до самого Шиткино они добирались самостоятельно. Они ожидали увидеть районный город, в их представлении такой, как знакомые им в Польше Залещики, Борщев или даже Тлусты, с центральной площадью, с ратушей, магазинами и ресторанами. Между тем Шиткино мало чем отличалось от большой деревни. Одноэтажные деревянные крытые гонтом дома с резными наличниками укрывались за высокими дощатыми заборами. Несколько узких улочек с деревянными тротуарами по бокам. На высоком берегу реки стояла когда-то богатая, а теперь наполовину развалившаяся белая церковь. Магазинов было немного, вместо ресторана была «столовая» , а вместо гостиницы «Дом колхозника», разместившийся в невзрачном бараке. День стоял ветреный, понурый, низко стелились облака, беспрерывно срывался то дождь, то снег. Прохожих на улицах Шиткино попадалось немного, в основном закутанные платками женщины и дети. И один из таких разбитных уличных мальчишек довел их до здания военкомата.

Поляков принял пожилой военный с морщинистым, как печеное яблоко, лицом, с двумя черными квадратиками на уголках воротника. Вжосек не разбирался в советских чинах, не знал, как к нему обращаться. Офицер указал им на стулья, сам уселся за стол, заляпанный чернилами, и представился:

— Я — начальник здешнего военкомата. А вы, как мне доложил дежурный, — поляки?

— Так точно, гражданин начальник, поляки. Мы пришли, чтобы узнать что-нибудь…

— …о польской армии?

— Так точно, гражданин начальник! От самого Калючего пробираемся. Там много поляков. Молодых, пригодных к службе. Нас отправили сюда разузнать все что можно. Поэтому мы просим вас, гражданин начальник, расскажите, где формируют нашу армию. А лучше всего отправьте нас туда, а может, сразу на фронт.

— Это все?

— Так точно, гражданин начальник!

— Отвечаешь, как старый солдат. Это хорошо… Служил в войсках? Звание?

— Капрал войска польского, связист.

— А я артиллерист… Послушай меня, солдат, внимательно. Я знаю об амнистии для поляков. Знаю и о союзническом договоре с правительством генерала Сикорского. И о том, что на нашей территории формируется, а возможно, уже создана польская армия. Знаю. Но и только. На сегодняшний день у меня нет никаких конкретных распоряжений, никаких приказов. А ты, капрал, сам знаешь — в армии без приказа ни шагу… К сожалению, господа поляки, пока ничем не могу вам помочь. Я не знаю, где искать вашу армию, поэтому не могу вас в нее призвать. Понятно?

— И что нам теперь делать?

— Ждать! Придет приказ, мы вас призовем. Не беспокойтесь, мы затягивать не будем. Адрес и фамилии оставьте у секретаря.

В Шиткино парни долго не задержались. Они понимали, с каким нетерпением, с какой надеждой их ждут в Калючем. Переживали, что ничего конкретного не смогли решить, ничего нового не узнали. Не могло утешить и то, что в такой же ситуации находились все поляки из окрестных районов. В Шиткино им встретились несколько таких же оборванцев, добравшихся сюда по тому же делу. Никто из поляков не знал, что делать после амнистии, куда обращаться и где искать польскую армию. Они возвращались в Калючее тем же путем, проходили через те же деревни и лесные стойбища.

Так случилось, что в Каене им пришлось задержаться. Сорвался паром на Бирюсе, и здешние женщины не могли его наладить. А мужчин — ни одного, все на фронте. Долго они возились с паромом, с протягиванием тяжелого стального каната на другой берег, пока, наконец, удалось с ним справиться. Благодарные за помощь женщины пускали их на ночлег в свои дома, кормили, поили, парили в бане, секли по голому телу березовыми вениками. С грустью прощались с ними, а председатель сельсовета, одноглазый инвалид уговаривал переселиться из Калючего в Каен.