Элизабет Боуэн - Смерть сердца [litres]

– Милая девочка, это как раз совсем необязательно. Но я уверен, что ты откликаешься на жизнь. И стоит на тебя взглянуть, как мне становится интересно – что это за отклики.

– Я не знаю. И вообще, как это – откликаться на жизнь?

– Ну, я бы мог объяснить, но надо ли? Но чувства-то у тебя есть, разумеется?

– Да. А у вас разве нет?

Сент-Квентин угрюмо закусил верхнюю губу, отчего его усы поникли.

– Нет, нечасто. То есть, по правде сказать, нет. Они не вызывают у меня особой радости. Так, но почему же я решил, что ты ведешь дневник? Ты знаешь, я вот смотрю на тебя и думаю, вряд ли ты поступишь так необдуманно.

– Если бы я вела дневник, это была бы страшная тайна. Что же тут необдуманного?

– Да просто записывать все, что случилось, – уже безумие.

– Но вы же целыми днями пишете книги, разве нет?

– Но я пишу о том, чего никогда не случалось – могло, конечно, но не случилось. И несмотря на то, что в моих книгах описываются вполне возможные чувства – даже, наверное, куда более возможные, чем люди готовы признать, потому что это их пугает, – но этих чувств, в общем-то, не существует. Так что, видишь ли, я с самого начала просто во все это играю. Но я никогда не напишу того, что произошло на самом деле. Забывчивость свойственна самой нашей природе, вот и не стоит об этом забывать. Память и так невыносима, но даже от нее многое ускользает. Память бы не расставалась с нами так просто, не будь она наполовину выдумкой, – мы помним только то, что нас устраивает. Нет, право же, эммм… Порция, поверь мне: если время от времени не глотать по ложке лжи, то непонятно вообще, как можно снести прошлое. Слава богу, что такая вещь, как голый факт, существует всего какую-нибудь долю секунды. Прошло десять минут, полчаса, и мы уже прилепили к нему какое-нибудь украшение. «Часы с тобой, моя любовь, нижу как нитку жемчуга…» [37] Слова из популярной в начале ХХ века песни My Rosary на стихи поэта Роберта Камерона Роджерса (1898). Но дневник (особенно если вести его регулярно) уж слишком недалеко ушел от голых фактов. Нужно все-таки на какое-то время затаиться и только потом уже глядеть в прошлое. Возьми любые воспоминания о былых днях, какие они все гладенькие… И кроме того, а вдруг его кто-то прочтет?

Порция запнулась, покрепче перехватила портфель. Она поглядела на довольно-таки акулий профиль Сент-Квентина, отвернулась, но промолчала, – молчала она так напряженно, что он снова повернулся и посмотрел на нее.

– Я бы держал его на замке, – сказал он. – И никому бы не доверял, ни на грош.

– Но я потеряла ключ.

– Потеряла? Послушай-ка, давай начистоту: мы разве не о гипотетическом дневнике говорим?

– У меня самый обычный дневник, – беспомощно сказала она.

Сент-Квентин закашлялся – с еле заметной жалостью.

– Прости, пожалуйста, – сказал он. – Я снова оказался чересчур умен. Но обычно для меня это ничем хорошим не заканчивается.

– Мне бы не хотелось, чтобы кто-то о нем знал. Это просто – мое.

– Нет, тут ты как раз ошибаешься. Дневник не сводится к одному человеку. Ты делаешь очень опасное дело. Ты все время цепляешь одно к другому, а это уже порочно.

– Не понимаю, как это?

– Ты нас пишешь, превращаешь нас во что-то новое. А это нечестно – мы ведь не следим за собой в твоем обществе. Например, теперь я знаю, что ты ведешь дневник, и мне всегда будет казаться, будто я – часть какого-то сюжета. Ты сгущаешь краски. Конечно, – по-доброму сказал Сент-Квентин, – пишешь ты, наверное, одни глупости, но в то же время позволяешь себе всякие вольности. Расставляешь нам ловушки. Отбираешь у нас всякую свободную волю.

– Я пишу о том, что случилось. Я ничего не выдумываю.

– Ты создаешь из событий конструкции. Ты очень опасная девочка.

– Никто не знает, что я делаю.

– О, поверь мне, мы это чувствуем. Видишь, как нам не по себе.

– Я же не знаю, каким вы были до этого.

– И мы тоже, до этого нас все устраивало. Но то, что ты скрытничаешь, нечестно. Божий соглядатай, и все такое… [38] У. Шекспир, «Король Лир», действие 5, сцена 3: «Поймем тогда мы тайну всех вещей, / Как Божьи соглядатаи» (пер. М. Кузмина). И вот еще что обидно: натура у тебя любящая, но ты – любящая натура in vacuo [39] В пустоте (лат. ). . Не злись на меня за эти слова. В конце концов, мы с тобой живем в разных местах, мы редко встречаемся и ты почти не имеешь ко мне никакого отношения. Но все-таки…

– Вы сейчас надо мной подшучиваете или раньше шутили? Что вы надо мной пошутили, я точно знаю. Сначала вы сказали, что уверены, будто я веду дневник, потом начали говорить, что этого не стоит делать, потом сделали вид, будто не знали, что у меня и вправду есть дневник, и назвали меня злобным соглядатаем, а теперь вот вы говорите, что я всех слишком люблю. Теперь-то я поняла, что вы знали о моем дневнике… Наверное, Анна его нашла и вам рассказала? Она его нашла?

Сент-Квентин покосился на Порцию:

– Добром для меня это не кончится.

– Нашла или нет?

– Лгать я, конечно, умею, да вот беда – не отличаюсь преданностью. Так что да, Анна его нашла. Что теперь начнется! Слушай, могу ли я рассчитывать на твое молчание? На мое, как видишь, рассчитывать нечего.

Сдвинув шляпку со лба, Порция повернулась и смело оглядела Сент-Квентина с ног до головы. Она не верила, что тот не умеет хранить молчание, ей казалось, что у него просто нет совести.

– Вы просите, – произнесла она, – не говорить Анне, что вы мне все рассказали?

– Мне бы очень этого не хотелось, – робко сказал Сент-Квентин. – Избегай скандалов и отныне получше приглядывай за своим письменным столиком.

– Она вам сказала, что у меня есть столик?

– Полагаю, он у тебя должен быть.

– А часто она…

– Насколько я знаю, нет. Да не волнуйся ты, умоляю. Просто спрячь свою книжечку куда-нибудь в другое место. По собственному опыту знаю, что все спрятанное нужно время от времени перепрятывать.

– Благодарю вас, – растерянно сказала Порция, – вы очень добры.

Больше она ничего не могла из себя выдавить, ноги неумолимо несли ее вперед. Разговор оборвался бездной – глупо было бы притворяться, что это не так. Как это бывает с людьми в состоянии шока, Порция не понимала, где находится – они были в самом центре Мэрилебона в толпе покупателей, – и бросала затравленные, нечеловеческие взгляды на проплывавшие мимо нее лица, на лица, смотревшие в ее сторону. Она знала, что Сент-Квентин идет рядом с ней только потому, что ей хотелось свернуть в какой-нибудь переулок и сбежать. Так, быстро, в этом ужасном сне, они шли какое-то время, пока Сент-Квентин вдруг не воскликнул:

– О, эти пробелы в людях!

– Что вы сказали?

– Ты не спросила меня, почему я так поступил. Ты даже себе этого вопроса не задала.