Хаим Граде - Синагога и улица

— Парень и девушка не должны сами себе устраивать сватовство, — говорит он.

Кроме того, ему не нравится, что этот медник молится вместе с сионистской молодежью из общества «Тиферес бохурим».

— Так, может быть, вы, ребе, можете добиться от моего старого упрямца, чтобы он не был против этой партии?

Жена слесаря рассказала и о своей младшей дочери: Итка — живая и умная девушка. К тому же люди говорят, что она очень красива. А отец не дает ей стоять у зеркала и расчесывать волосы даже в будни.

Аскет не хочет вмешиваться в отношения между отцом и его детьми. Но он знает, что не сегодня завтра измученная жена слесаря снова зайдет спросить, не разговаривал ли он с ее старым упрямцем. Этот еврей действительно заковал себя в броню вымученной набожности, как черепаху в панцирь. Тем не менее надо попытаться. Реб Йоэл вздыхает и снова идет к слесарю.

— Вы знаете, реб Хизкия, почему молодое поколение ушло от нас? Молодое поколение ушло, потому что ему запрещали то, что можно. Поэтому оно позволило себе и то, что запрещено.

Реб Хизкия перестает раскачиваться, но не отрывает взгляда от книги. После долгого раздумья он отмечает медленно, как будто вычитывая свой ответ из книги «Шулхан орух»:

— Молодое поколение ушло от нас, потому что мы его слишком баловали. Если бы мы постоянно напоминали детям, чего нельзя делать, и били бы их палкой, они бы от нас не ушли. Виноваты мягкосердечные родители и наши вожди.

Аскет знает, что слесарь не уважает его, потому что он отказался от раввинства в Заскевичах из-за своего мягкосердия. Однако он не стремится к тому, чтобы слесарь его чтил. Он хочет только, чтобы тот не был праведником-глупцом и не был жесток к собственным детям.

— В прежние времена было иначе, — с печальным напевом говорит аскет.

В его голосе слышится сладкая грусть субботнего вечера, хотя на улице шумный летний будень, в синагоге сумеречно и тихо.

— В прежние времена евреи женились через заранее оговоренное родителями сватовство. Часто жених и невеста не видели друг друга, пока не оказывались под хупой [74] Свадебный балдахин. . В те времена считалось неправильным, если пара устраивалась без свата.

— Но в наши дни даже дети из лучших домов женятся без свата. Поскольку прямого запрета на такую женитьбу нет и этот медник знаком с вашей дочерью с детства, вам позволительно пойти им навстречу, — ответил ему аскет.

— Я не иду навстречу, — втянул голову в плечи и захихикал реб Хизкия. Если его Серл и медник знакомы с детства, то они уж и пожениться должны? А если этот парень подражает в своем поведении нынешним, то он и в других вещах будет копировать современных вероотступников. И вообще, этот медник водит компанию с молодчиками, которые хотят построить еврейское государство в Эрец-Исроэл еще до прихода Мессии!

— Ничего страшного. Это даже богоугодное дело — поехать в Эрец-Исроэл, не дожидаясь прихода Мессии, — говорит аскет.

Слесарю приходит в голову, что реб Йоэл Вайнтройб ушел с поста раввина не по собственной воле, а что его выгнали потому, что он якшался с сионистскими еретиками. И он спрашивает аскета:

— Ну а если этот медник Йехиэл-Михл сравнивает доктора Герцля с Зерубавелем, сыном Шалтиэля [75] Зерубавель бен Шалтиэль — внук (или внучатый племянник) царя Иудеи Иегояхина. Возглавлял возвращение иудеев на родину из вавилонского пленения и руководил строительством Второго храма в V в. до н. э. , времен Возвращения в Сион, это тоже позволительно?

Реб Йоэл отвечает, что не знает, верно ли сравнивать доктора Герцля с Зерубавелем, но это не преступление. Это позволительно. И уж конечно младшей дочери слесаря позволительно стоять у зеркала и расчесывать волосы. Она ведь не расчесывает и не выжимает вымытые волосы в субботу, а на будни запрета нет.

— У евреев либо обязательно, либо запрещено, — отвечает реб Хизкия с хрипотцой, с красноватым огоньком в слезящихся глазах и больше не желает разговаривать о дочерях. Он отец, и он знает, что делать. Реб Хизкия встает, не разгибая спины, и целует обложку закрытой книги «Шулхан орух». Уже время сходить домой перекусить, а потом зайти в слесарную мастерскую.

Аскет перекусил сразу же после молитвы. Он остается в синагоге один и хочет усесться за изучение святых книг.

— Из-за таких евреев, как этот слесарь, фанатиков, мыслящих по принципу «все или ничего», пустуют теперь синагоги, — пробормотал реб Йоэл и снова уселся за Гемору.

Палтиэл Шкляр из семьи заскевичских садовников после смерти отца рассорился со старшими братьями из-за наследства. Он не хотел уступать, не согласился на торгашеский дележ и настаивал на суде Торы. Однако для заскевичского раввина в этом суде Торы было слишком много торга и препирательств из-за наследственных садов и садов, взятых в аренду у окрестных помещиков. Чем дольше тянулся этот суд, тем яснее становилось реб Йоэлу Вайнтройбу, что Палтиэл Шкляр в основном не прав. Он затаил обиду на братьев за то, что местечковые обыватели относились к ним с большим уважением, чем к нему. Тем временем реб Йоэл отказался от должности раввина Заскевичей и оставил затянувшуюся тяжбу раввину, который придет на эту должность после него. Он уехал из местечка и поселился в Вильне после праздника Кущей. Той же зимой, за неделю за Пурима, во дворе Лейбы-Лейзера появился новый сосед — садовник из Заскевичей Палтиэл Шкляр. От своей Гинделе реб Йоэл узнал, что после их отъезда из местечка у садовника произошло большое несчастье — умер его единственный сынок. Гинделе услыхала об этом от жены Палтиэла Шкляра Граси. От этой вести лицо реб Йоэла так исказилось, будто она может изменить всю его дальнейшую жизнь. Через свою жену он пригласил к себе жену садовника, и та зашла однажды вечером, когда ее муж куда-то ушел.

Рослая Грася опустила свои узкие плечи и высокий выпуклый лоб, пересеченный морщинами. Ее большие глаза красновато светились, как будто в них село солнце. Удлиненное нежное лицо и холеные руки светились лунной бледностью. В потивоположность своему мужу, Палтиэлу Шкляру, которого в Заскевичах называли Палти-молчун, Грася всегда улыбалась. Люди удивлялись, как такие противоположности могли соединиться. А правда в том, что, когда Грася была еще невестой, Палтиэл однажды крикнул ей: «Что ты все время улыбаешься? Отчего тебе так хорошо на сердце?»

Но она еще не понимала, что у него за характер. Даже если бы она тогда поняла, что он за человек, она бы все равно не нашла в себе сил отказаться идти с ним под свадебный балдахин. Она не перестала улыбаться и после того, как ее муж насмерть разругался со старшими братьями, и после того, как умер ее маленький сын. Но это была уже улыбка человека, которому некуда деваться, разве что в пропасть. Ее глаза стали еще больше и еще сильнее покраснели — теперь уже это был не красноватый отблеск заката в воде, а выплаканные слезы. Однако она все еще разговаривала свежим голосом ребенка, как будто немного подпевала, и при этом держала свои холеные белые руки сложенными на груди. Так же Грася стояла и в комнате аскета реб Йоэла и рассказывала ему, что произошло в ее жизни после его отъезда из Заскевичей.