Хаим Граде - Синагога и улица

На какое-то мгновение Палтиэл Шкляр онемел, на него как будто напало оцепенение. Однако он сразу же покраснел от разгоревшегося в нем гнева и повернулся к аскету с криком:

— Значит, вам взбрело в голову сказать этому остолопу, что ему можно провонять всю синагогу? Ну да, у вас не хватает твердости сказать, что что-то запрещено. Вы и в Заскевичах не смогли сказать моим старшим братьям, что нельзя обирать младшего.

Обыватели с любопытством и сочувствием смотрели на аскета, который сидел, накрыв талесом голову, и печально молчал. Садовник начал орать еще громче:

— Вы виновны в том, что я остался нищим! Вы виновны в том, что мой сын умер! За счет моего единственного ребенка вы проявили милосердие к моим братьям, к этим грабителям!

Руки реб Йоэла, лежавшие на его коленях, дрожали. Он вздохнул так, будто треснула деревянная потолочная балка старого дома, и поднял на миньян смотревших на него евреев умоляющие глаза. Его взгляд молил, чтобы они не верили в этот наговор. Напуганный выкриками злобного еврея против ребе грузчик стал пятиться назад, пока не оказался по ту сторону двери. Палтиэл Шкляр пошел на свое место, стащил с себя талес и тфилин и крикнул аскету через всю синагогу:

— Мои братья еще не выиграли. В иноверческом «сонде» [81] «Сонд» — «суд» ( польск. ). больше правды и справедливости, чем у заскевичского раввина. Я вам еще покажу! — И вышел из синагоги посреди молитвы, посреди чтения «Слушай, Израиль», чтобы не опоздать на поезд в Ошмяны, где проходил его процесс.

Слесарь прислушивался к этому скандалу издалека и думал, что у него, слава Богу, не слишком развито обоняние. Поэтому его в любом случае не касается вопрос о том, что от грузчика плохо пахнет. Реб Хизкия Тейтельбойм мысленно взвешивал и отмеривал, с какого места он должен, в соответствии с законом, начинать заново читать прерванную молитву. Однако, прежде чем он снова начать бормотать слова молитвы, слесарь сделал вывод из всего увиденного и услышанного: «Вот что бывает с раввином, у которого не хватает духу сказать, что чего-то делать нельзя. Сначала у него не хватает сил сказать, что нельзя нарушать заповеди между человеком и Всевышним, а потом он уже боится вмешиваться в споры, касающиеся выполнения заповедей между человеком и ближним его [82] В иудаизме выделяется группа заповедей, касающихся отношений между человеком и Богом («заповеди между человеком и Всевышним»), как-то: соблюдение субботы, пищевых запретов и т. п., с одной стороны, и группа заповедей, регулирующих отношения между людьми («заповеди между человеком и ближним его»), как-то: благотворительность, справедливый суд и т. п., с другой стороны. , боится сказать, что нельзя совершать несправедливость по отношению к родному брату».

По ту сторону моста через Виленку [83] Виленка (литовское название — Vilnelė; белорусское название — Вiльня или Вiлейка) — река, протекающая по территории Литвы и Белоруссии. Впадает в черте города Вильнюса в реку Вилия (Нярис). живут братья Мунвас, рыботорговцы, слывущие честными, хотя и простоватыми людьми. Целую неделю они оглашают рыбный рынок своими криками, стоя рядом с лоханями с живыми щуками, карпами и линями. По субботам же они — тихие евреи и ходят со всеми своими детьми молиться в Поплавскую синагогу. Единственный из братьев Мунвас, который вырос цыганом, как говорят про него родственники, — это самый младший, Мойшеле. Мальчишкой он не хотел учиться в хедере, потом не хотел становиться ремесленником. И торговать рыбой тоже не хотел. Мойшеле жил у самого старшего брата. Там же он и питался. Спал до полудня, а ночи напролет гулял с девицами. Родные хотели его женить, чтобы он наконец стал человеком. Он пошел навстречу семье и привел в дом невесту — Берту Сапир, модистку, пользовавшуюся дурной славой по всей округе улицы Бакшт [84] Современное литовское название — Bokšto. Эта улица находится недалеко от реки Виленка со стороны Старого города. , где она жила. Когда она пришла в гости, вся семья Мунвас молчала, не спуская глаз с ее ногтей, накрашенных красным лаком, словно видела в этом красном лаке доказательство того, что все, слышанное ими про эту вертихвостку, — правда. После ее ухода братья сказали Мойшеле: если он женится на этой потаскухе, они открутят ему голову, как селедке.

Братьев Мойшеле боялся. Очень рассерженный, он отправился скитаться по местечкам. Он шлялся вместе с шарманщиками и сельскими торговцами, которые расплачиваются с крестьянами дешевой посудой за сырые шкуры, яйца и живых кур. Рассказывали, что Мойшеле видели ходящим по домам с компанией побирушек. После скитаний он вернулся домой в таком жалком одеянии, что невестки говорили потом, что его сброшенные кучей тряпки шевелились из-за кишевших в них вшей. Собравшиеся родственники читали ему нотации до тех пор, пока он не согласился взяться за ум. Молодому человеку, уже порядком за двадцать, было поздновато изучать какое-нибудь хорошее ремесло. Поэтому семья решила, что Мойшеле должен заняться обивкой и перетяжкой мягкой мебели. Выучиться перетягивать диваны и кресла — это не штука. К тому же для этого не требуется иметь множество инструментов и собственную мастерскую. Можно выполнять работу на дому у заказчика. Братья заплатили мастеру, и Мойшеле действительно вскоре изучил эту специальность. Он остался работать у того же мастера, у которого учился, но теперь вместо того, чтобы платить, сам стал зарабатывать.

Он снова жил у старшего брата и весь заработок тратил на франтовство, на красивую одежду, как будто стремился получить таким образом компенсацию за то время, когда ходил в рванине по местечкам. Вечером, перед тем, как выйти на прогулку, он по десять раз перевязывал перед зеркалом галстук и все время чистил свои блестящие черные лакированные ботинки. Он начал возвращаться за полночь, как когда-то, пока семья не узнала, что он не выбросил из головы ту модистку с алыми ногтями и что это у нее он пропадает. Невестки буквально рвали из него куски мяса: что он находит в ее идиотской физиономии? Братья снова дали ему понять, что не допустят этого брака. Мойшеле клялся, что Берта Сапир чиста, как голубица, что он безумно ее любит и что от отчаяния может снова стать бродягой. Братья отвечали ему, что он может даже креститься или умереть молодым, но на этой вертихвостке не женится, даже если поставит одну ногу на небо, а другую — на землю. Разве что он хочет, чтобы от него осталось мокрое место.

Мойшеле знал, что братья своими медвежьими лапами могут забить его до смерти. Он начал забалтывать модистку, мол, вся семья Мунвас поднялась против него. Берта Сапир отвечала ему с пренебрежением: