Андреа Грилль - Полезное с прекрасным

Отпирая дверь квартиры, он слышит несмелое ржание лошадки. Пока ходил по магазинам, он надеялся, что она исчезнет — необъяснимым образом, как появилась, — что все окажется галлюцинацией, болезненной реакцией на стресс, в котором он пребывает все эти дни. Но лошадка никуда не делась. Она живая, из плоти. А возле нее на полу два свежих конских яблочка, каждое с мячик для пинг-понга. Фиат берется за веник, спускает яблочки в унитаз. Потом наливает в раковину воды, туда же средство для мытья посуды и добрый стакан уксуса, намочив этим раствором тряпку, протирает пол в кухне. Лошадку он временно выдворил в прихожую, уповая на то, что добавки не последует. Очень удобная в обращении лошадка, стоит себе спокойно между башмаками и зонтиками.

Покончив с уборкой, Фиат обрабатывает десятка два вишен. Надрезает каждую, вытаскивает косточку, сует внутрь кофейное зерно. Наполнив фаршированными вишнями плоскую пластмассовую миску, он наливает в другую посудину воды и все это относит мусангу. Как всегда, приходится некоторое время его поискать, у зверька редкий талант прятаться в совершенно пустом помещении. Сегодня он спит под ворохом старых полотенец и тряпок. И как всегда, во сне он выглядит на зависть спокойным, расслабившимся, лапки вытянуты, передние повернуты так, что видны темные подушечки.

Фиат, вздыхая, возвращается в гостиную. Ему-то сон не приносит отдохновения. Проснувшись утром, он часто замечал, что мышцы лица ноют, как будто он всю ночь напролет корчил жуткие гримасы.

Итак, с делами покончено. Вот если бы еще не лошадка… Я превратился в уборщика сортиров для четвероногих, которым не место в жилом доме, — думает Фиат. — Домашнее животное, призванное служить и быть полезным человеку, в миниатюрной версии стоит сейчас в прихожей, оно не служит и не приносит пользы, скорей наоборот. Оно сослужило бы ему службу, если бы сгинуло.

— Проваливай, дорогуша, — говорит он лошадке. Она же что-то сказала, в самом начале, и очень внятно, однако теперь, когда ему необходимо с ней поговорить, только ржет и фыркает. От лошадки нужно избавиться, надо отвести ее на пастбище, там она будет щипать траву, скакать наперегонки с другими лошадьми, если, конечно, они не затопчут ее насмерть. Но это уж не его забота. Достав из холодильника морковку, он несколько минут греет ее в руках, наверняка ведь лошадям непривычно и неприятно есть холодное. Наконец он протягивает ей морковку. Лошадка с аппетитом хрупает. Ага, теперь ясно, чем ее подкупить.

Сунув две морковки в карманы джинсов, он берет лошадку на руки. Она худенькая, пять, от силы шесть кило в ней. Тонкие ребрышки проступают под кожей. В лифте он, слава Богу, один, а на улице он чувствует себя уже гораздо свободнее, идет себе с лошадкой под мышкой, что тут такого? Ее можно принять за игрушечную. Мягкая игрушка с механизмом внутри, который заводится, если поболтаешь ее из стороны в сторону. Наручные часы такие бывают. Она заводная, — скажет он, если вдруг кто спросит. Завелась, потому что я уже некоторое время ношу ее с собой.

Люди всему верят, что ни расскажи, — внушает себе Фиат, чтобы не трусить, — если рассказываешь убежденно и сам веришь своим басням. Мне надо верить, что ты игрушечная, шепчет он на ухо лошадке. Она в ответ покачивает ногами.

Фиат садится в трамвай, в первый вагон. А едет он к собору. Он вспомнил, что за собором, совсем близко, начинаются луга, на которых пасется скот. На остановках Фиат носком ботинка выкидывает в дверь конские яблочки, то и дело падающие на пол. Всего — семь. И откуда только берутся, ведь лошадка кроме одной морковки ничего не ела. Были бы деньги, он сел бы в такси, все оказалось бы проще. А нельзя ли разжиться деньгами с помощью лошадки? Может быть, Финценса осенит какая-нибудь идея? Прежде чем отнести лошадку на пастбище, надо показать ее Финценсу. Она несмело топчется на коленях у Фиата, хрупкие копытца не толще его большого пальца.

Пятерка — единственный трамвай, на котором Фиат иногда ездит по городу. Маршрут проходит по семи главным улицам и пересекает тринадцать перекрестков, он сосчитал. В начале их знакомства с Финценсом он часто ездил в собор, чтобы составить другу компанию за обедом. Финценс каждый день ездит на пятерке. От ее конечной остановки можно пешком дойти до зоопарка. Фиат же чаще ездил в зоопарк на электричке, потому что от станции ближе до главного входа, и вообще он больше привык к поездам. И вдруг он вспоминает о своих коллегах по зоопарку, о Майе, потом о женщине в поле, о разноцветных бумажных змеях, которых запускал для нее. Заметила ли она, что эти знаки внимания прекратились? Он надеется, он убеждает себя, что заметила. Ему так не хватает теперь этого занятия — в магазине выбирать змеев, потом, отпустив леску, смотреть, как пестрые бумажные квадраты реют в воздухе, прежде чем упасть. Ему не хватает меняющейся линии горизонта за окнами поезда. Нет, мирная домашняя жизнь не для него. Когда он едет куда-нибудь, когда садится в трамвай или поезд, на душе сразу становится веселей. Лошадка притихла. Лежит тихонько у него на коленях, дышит ровно, ее широко раскрытые глаза блестят.

Дружба — величайшее благо на свете, — так решили они с Финценсем, когда еще довольно часто вместе обедали, — собственно говоря, это было совсем недавно. И поклялись, что будут в меру своих возможностей делать друг для друга всё. В меру своих возможностей — потому что никогда не знаешь, что значит «всё», — уточнил тогда Финценс. Это было в самом начале апреля, вечером.

Финценс в тот вечер рассказывал об Алексисе Зорбе, герое романа Никоса Казандзакиса [5] С. 168: Alexix Sorbas und Nikos Kazantakis (Aus dem Griechischen von Alexander Steinmetz). Piper Taschenbuch, 2001. . Зорба верно последовал за своим другом-писателем на Крит, чтобы строить там канатную дорогу. Если будет канатная дорога, то могла бы возобновиться добыча угля в шахте, которая досталась писателю в наследство, — друзья надеялись разбогатеть. Они не разбогатели — канатная дорога обрушилась, — но до конца жизни сохранили свою дружбу.

«По сути, мы как эти двое», — сказал Финценс, делая величественный жест, он тогда еще не подозревал в чем сходство Фиата с Алексисом Зорбой — прежде всего в том, что он однажды тоже пустит на ветер деньги друга.

Трамвай останавливается. Лошадку прижимает к животу Фиата. Вздрогнув и очнувшись от задумчивости, он узнает перекресток: это здесь таксист высадил их из машины. И как той ночью, Фиат опять тащит куда-то животину. Ну, точно Ганс-Счастливчик из сказки, который бродил по свету с гусем под мышкой. Но гуся, конечно, носить с собой удобнее, а счастье заставляет себя ждать.

Трамвай дает звонок к отправлению, но не трогается. Впереди застрял автобус-«фольксваген», пытавшийся повернуть, хотя поворот тут запрещен. И вдруг Фиат вздрагивает: на перекрестке — женщина, в потоке сигналящих машин она подходит к автобусу, к его окну, словно хочет заговорить с водителем. Но тому не до нее. Она поворачивает голову, что-то высматривает. Увидев женщину в профиль, Фиат мгновенно соображает, что знает ее — тогда, ночью, он, можно сказать, видел ее только в профиль. Она! Женщина той ночи, когда Фиат стал преступником. В руках у нее кусок картона, она поднимает его к окну автобуса.