Андреа Грилль - Полезное с прекрасным

Лошадка издает ржание, и Фиат опять вздрагивает. Испуг сменяется радостью: он нашел ее, женщину той ночи, и они с ней коллеги! (Бывшие; они были коллегами до того, как он стал предпринимателем, коммерсантом).

Трамвай наконец трогается. Автобус убрался с перекрестка. На светофоре зеленый. «Коллега» стоит на обочине и ждет, когда опять загорится красный.

Африканское кофейное дерево. Плоды не содержат кофеина. Доля в мировой торговле кофе незначительна.

— С этим сюда нельзя! Подожди на улице. Что за идея…

Фиат стоит перед позолоченной статуей Мадонны с младенцем, отчасти ее загораживая. Вплотную к Фиату притискивается группа туристов, кто-то его толкает. Похоже, никто не замечает, что рядом с Мадонной — человек! Он, конечно, не дал бы себя позолотить, но вот вам доказательство: люди только золото и замечают. А он, какой есть, никому не интересен. И даже с невероятно маленькой лошадью под мышкой. Даже Финценс как будто не обращает на нее внимания, вообще он совсем не рад неожиданному приходу Фиата. Жестом показывает, мол, уйди от статуи, топай на улицу через резную двустворчатую дверь с надписью «выход».

Фиат не вполне понимает, чем Финценс недоволен, — ну, пришел в собор, что тут плохого? Собор место нейтральное. Если бы его спросили, что это за странная лошадь, если бы возмутились, что он принес животное в храм Божий, Фиат возразил бы, что принес лошадь, потому как хочет помолиться святому Франциску Ассизскому. Попросить святого, чтобы лошадка выросла до нормальных размеров и стала спасительницей его крестьянского хозяйства, ибо он разорен, так как единственная кобыла в его хозяйстве вот уже три года приносит жеребят, которые не растут, а наоборот, уменьшаются. Вероятно, на Фиата посмотрели бы с удивлением, потом решили бы, что он сумасшедший, а он бы тем временем успел смыться.

— Жди на улице, — велел Финценс, тараща глаза, что должно означать: чтоб никто тебя тут не видел! А губы сжал, крепко так сжал, — нарочно, чтобы Фиат заметил, и подбородком дергает. — Выйду к тебе через некоторое время! — И подтолкнул его в направлении двери.

Фиат поставил лошадку на подстриженном газоне возле собора. Там уже расположилась компания итальянских школьников, и теперь они протягивают лошадке пакетики с чипсами. Лошадка галопирует мелкими прыжочками, потом принимается жевать сено, сложенное в копенку на краю газона. В уголке рта у нее повисает маргаритка. Фиат чихает. Это из-за травы и семян. Один из школьников кричит ему «Салюте!», Фиат отвечает: «Грацие!», держится эдаким светским львом. Нет, лучше убраться отсюда подальше, куда-нибудь в менее привлекательное для людей место, вот хоть к мусорным бакам, — он садится на поребрик позади помойки. Отсюда хорошо видны лошадка и дети: они похлопывают ее по бокам, какая-то девочка, с белым галстуком на шее, растопыренными пальцами расчесывает ей хвост.

Через полчаса на площадку перед собором, топоча каблуками по булыжнику, рысью выбегает Финценс. Метров за тридцать от помойки он начинает размахивать руками, словно орудуя невидимой лопатой. Это он хочет показать, чтобы Фиат шел к тыльному фасаду собора. Убедившись, что Фиат заметил его пантомиму, он делает резкий поворот и твердым шагом устремляется в намеченном направлении.

— Рехнулся? Заявиться сюда с животным! — Финценс разражается бранью, как только они наконец встретились позади собора. — Если кто-то видел, что я сразу не выгнал тебя с этой лошадью, — потеряю работу.

— Извини, я думал, ты отвечаешь только за звуковую сторону дела, следишь, чтобы никто не шумел, я не знал, что в твои обязанности входит не пускать сюда животных. А как мне было известить тебя о приходе? Вот я и заглянул внутрь. И сразу бы ушел. Никто меня тут не знает.

— Не уверен. Может быть, еще весной кто-нибудь видел нас вместе.

— Но тогда-то у меня не было лошади.

— Да-да, кстати! Зачем тебе эта скотина? Если у нас — у меня! — в доме живет мусанг, это еще не означает, что мы устроили приют для всевозможных бездомных тварей.

— Да ты посмотри на нее! Это не обычная лошадка.

— Надеюсь, ты ее не купил?

История с казино не прошла бесследно, Финценс ему больше не доверяет.

— Конечно, нет. Она сама появилась.

— Сама появилась, да что ты говоришь! А ты не мог просто не смотреть на нее? Игнорировать? Вести себя так, будто ее нет? Пойми, нельзя вешать себе на шею все что подвернется.

— Послушай. Во-первых, игнорировать ее было бы довольно трудно. Она стояла в кухне, в твоей кухне.

— Очень тебя прошу, оставь свои шуточки, мне не до них, и так сегодня нервы на пределе.

Фиат умолкает, историю лошадки он сбережет в своем сердце. Финценс раздражен и сильно не в духе, Фиат видел его в подобном настроении лишь раз или два.

— Того ребятенка опять приносили. — Родители опять притащили его на руках к Мадонне, любимице паломников, посещающих собор. Однажды Фиат своими глазами видел, как возле этой статуи Финценса охмурила красивая женщина, гречанка; друг давно об этом забыл, а вот он вспоминает всякий раз, как увидит Мадонну, которая, говорят, триста лет тому назад источала кровавые слезы. Гречанка подошла к Финценсу, чтобы расспросить о статуе. И тот затоковал, зачертил крылом, желая произвести впечатление, что с ухмылкой отметил Фиат. С ухмылкой, — потому что Финценс всегда ведет себя так, словно он призван к чему-то интеллектуальному, высшему. Женщины созданы для другой жизни, а не для этой, — любит говорить Финценс, когда развеселится.

Нынче не тот случай. Ему опять пришлось на глазах у родителей вынести из собора ревущую во всю глотку пародию на человеческое дитя. Родители упрашивали хоть ненадолго, хоть на четверть часика оставить ребенка в соборе, мол, надо дать Мадонне шанс, может, она надумает сотворить чудо. Но неумолимость — одна из профессиональных обязанностей Финценса. Родители уже отлично его знают, они понимают, как ему все это неприятно, — иначе не клянчили бы всякий раз, а они разве что не валятся перед ним на колени, как будто он и сам святой. Но Финценс тверд, он обязан оставаться твердым. Если он в подобных случаях не будет без промедления принимать меры, он утратит авторитет и потеряет работу.

Отец ребенка по-настоящему расплакался, когда Финценс положил его чадо на заднее сиденье их машины, старой «ланчи дзагато».

Он, Финценс, правильно сделал, не дав себя разжалобить. Через четыре минуты в собор прибыл ассистент епископа. Он в задумчивости постоял перед горящими свечами, глядя на статуи святых. И сказал шепотом, мол, есть соображения насчет иной расстановки статуй. Этот парень прямо-таки создан для этих стен, — слова у него не громче вздоха, причем любые. Новая расстановка статуй всегда вызывает беспокойство паствы, прошелестел ассистент, людям хотелось бы, чтобы святые веками не покидали своих привычных мест, стояли бы каждый в своей нише, однако епископ разработал свою концепцию. Он расставит святых в соответствии с совершенно новым смысловым контекстом.