Виктор Острецов - Статьи разных лет

Впрочем, за время царствования Александра Второго это число упало почти в пять раз и составило к 1881 году около 106 тысяч учащихся. Но надо сказать, что за это время сократилось и число самих церковных приходов (их сократили в целях финансовой экономии). Не будем, впрочем, вдаваться во все подробности этого дела, скажем лишь, что в целом отчёты по состоянию Православной церкви к концу 19 века вполне внушительны и впечатляющи.

Если судить по этим отчётам, то действительно Россия была совершенно Православным государством. Во время же последнего царствования — Государя Николая Второго — открывались новые приходы, расширялась сеть церковных школ, выходило множество церковных изданий, но одновременно были сняты все цензурные ограничения с печати, и на страну, на Православный люд обрушился невиданный поток богохульства, революционной пропаганды, откровенной порнографии и оккультизма… Правительство как бы самоустранилось.

Таким образом, Россия являлась стороннему взору как бы в двух ипостасях. Уже Праведный светоч, кронштадтский батюшка Иоанн Сергиев в одном из своих поучительных слов в 1905 году задумывался вместе с паствой над этим вопросом: какое же у нас царство — Православное или безбожное. И то, говорил праведник, верно, но и другое, увы, тоже верно. Другой замечательный человек, Н.П. Гиляров-Платонов, выходец из семьи священника не в одном поколении, сам выпускник Московской Духовной Семинарии, близкий сотрудник святителя Филарета, точно также стоял в нерешительности перед этим вопросом. И это тем более симптоматично и значительно, что Гиляров-Платонов был сам ещё и духовным цензором. Он видел перед собой два совершенно различных потока печатной продукции, рассчитанной на людей совершенно противоположных воззрений. Его умственный взор пытался охватить эти потоки и понять, что же происходит в стране. А происходили вещи воистину загадочные и курьёзные. Семинаристы во времена Аракчеева и святителя Филарета изучали, к примеру, трактат «О свободе», в котором провозглашались принципы Французской революции, в том числе известную декларацию «О правах человека». И в то же время кто-то из цензурных мудрецов предложил запретить правила Василия Великого «О монашестве», усматривая в них «опасный коммунизм». Впрочем, некоторые из творений Василия Великого были запрещены к печатанию ещё во времена Павла I — по той же причине. Но в то же время совершенно спокойно, без особых волнений печатались всевозможные социалистические произведения, и апологетика самого вульгарного материализма занимала умы учащейся молодёжи. Читали Фурье, Кабе, Молишота и Бюхнера. Само собой, изучали алгебру революции — Гегеля — даже в Духовной Академии. Самые гнусные романы мадам Жорж Санд не встречали никаких препятствий к продвижению на рынок русской книжной продукции. Гиляров-Платонов замечает по этому поводу: «Вот наглядно два течения, идущие с разных точек, каждое своим руслом, и при встрече неизбежно возбуждающие о себе недоумение».

Беда была только в том, что антихристианский поток литературы формировал идеологию господствующих классов России, а Православие в его исконно-мужичьем обличье оставалось принадлежностью нижних слоёв населения, к департаментам министерств не имеющих никакого отношения. Высшее образование было целиком в руках людей, действительно воспитанных на названной выше «декларации прав человека». Страна, попросту говоря, оказалась расколотой, и этот раскол только с годами усугублялся. Верховная власть имела таким образом две ипостаси: с одной стороны интеллигентскую, с другой — христианскую, обращённую к простолюдинам.

Однако не следует думать, что люди, прошедшие наши российские университеты, были обязательно плохими людьми в силу своего образования и воспитания — интеллигентского. Действительно, не представляет труда увидеть, что все, даже самые черносотенные деятели, в молодости были либералами. Иногда этот факт радостно подчёркивается в биографии того или иного лица. И совершенно напрасно. Другого среднего и высшего образования, кроме либерального с социалистическим уклоном, в России не существовало. Но ведь, в конце концов и мы, ныне живущие, все учились в советских школах и проходили одну и ту же школьную программу, а затем все учили диамат и истмат. Между тем, у нас разные точки зрения на существенные вопросы политики, религии и истории. Одни радуются развалу страны и верят в то, что мы идём по западному пути. Другие… Впрочем, большинство читателей этой статьи и есть «другие» и значит об этом незачем долго толковать.

Пока в стране было относительно спокойно, большинство из тех, кто кончал высшие учебные заведения и тем самым уже попадал в разряд интеллигенции, мало интересовалось политикой, а больше своими житейскими делами. Такое положение дел, спокойное и сытое, продолжалось до самой смерти Императора Александра Третьего. В это время даже бывшие революционеры занялись вдруг своими гражданскими обязанностями и превратились кто в судей, кто в инженеров, а кто стал и банкиром. Действительно, по каким-то странным прихотям бюрократических ведомств, как вспоминал бывший землеволец Л.Ф. Пантелеев, бывших революционеров особенно охотно брали на работу в судебное ведомство. Но надо сказать и то, что это ведомство было самым либеральным из всех прочих, от чего и борьба с революционерами велась как-то неохотно, ни шатко ни валко, по законам «правового государства».

Прежде, чем мы перейдём к временам, нас интересующим, надо сказать ещё несколько слов о тех особенностях реального государственного строя, что был в России. Из этих особенностей самой роковой для судеб страны было положение с периодической печатью. Или, если угодно, отношение правительства и Верховной власти к печатному слову. Дело в том, что власть в Императорской России не имела никакого существенного влияния на издававшиеся в России газеты и журналы. Кроме, разве, официальных «Губернских ведомостей» и «Правительственного вестника», предназначенных для печатанья государственных актов — указов, манифестов и прочее в том же роде, и ведомственных органов печати. Правительство имело, правда, цензуру. Но цензура могла что-то не пропустить, что-то запретить, могла арестовать номер — теоретически. Но создать направление, как выражался Победоносцев, правительство не могло. А после новых правил о печати, изданных в апреле 1865 года, и сама предварительная цензура была по большей части ликвидирована. Россия в этом отношении копировала во всём законодательство Франции. Причём, если там только ещё что-то предполагали, то в России уже делали. В результате весь форум общественной жизни в России уже к началу восьмидесятых годов был захвачен еврейской газетой, по-разному называющейся.