Эдуард Пашнев - В году тринадцать месяцев

— А ваш альбом? — спросил В. Г. Дресвянников. — Вы мне его покажете? — Он невольно перешел на «вы» с Лялькой Киселевой, потому что она держалась по-взрослому и разговор вела с ним взрослый.

— У меня нету. А почему я вас догнала, да? Они все стеснялись. Пришлось мне вас догнать, хотя я бегать не люблю. — Они дошли до угла и повернули назад. — Вы читали новую повесть Юрия Трифонова?

— Да, — сказал В. Г. Дресвянников. — Городские повести Юрия Трифонова я все читал. Сильная литература.

— А у нас есть такие, которые не читают. У нас, не хочется говорить, но если честно, почти все такие. Их интересуют только детективы, научная фантастика. А «Вокруг Пушкина» вы читали?

— Нет. Я слышал, что есть такая книга, но не читал. Даже не видел.

— Я читала и, естественно, видела. — Она засмеялась. — Хорошо издали, с супером. Мы бы, конечно, сами не достали, с книжками стало так трудно. Мой папа — дирижер. Он работает в нашей опере. Ему принесли…

— Дирижер, — уважительно удивился В. Г. Дресвянников.

— Да, — небрежно ответила Лялька, — ни одного вечера дома, все за пультом и за пультом. Там, в этой книжке… изложен новый взгляд…

Прибежала Светка Пономарева. В. Г. Дресвянников взял тетрадку, начал ее разглядывать, и поскольку Лялька молчала, пришлось Светке поддерживать разговор.

— А вот здесь — пожелание, — сказала она. — Там вопросы и ответы, а здесь пожелание хозяйке тетради Мишка Зуев, комик, написал…

«Что пожелать тебе, не знаю, ты только начинаешь жить. От всей души тебе желаю с хорошим мальчиком дружить».

Лялька посмотрела на В. Г. Дресвянникова. В ее взгляде было: «Я вам говорила, ничего, кроме глупостей, вы тут не найдете».

После Светки Пономаревой ближе всех к «Электронике» (через два дома) жила Алена. Она достала из нижнего ящика «Бом-бом-альбом», не раздеваясь, присела к столу, переписала на отдельный листок стихотворение «Береза». Переписывая, думала: «Вот бы напечатать. Он связан с газетами, отнесет и напечатают. Очень просто. Вот было бы… Утром мать Сережки развернет газету, увидит стихи, увидит портрет знакомой девочки, скажет: «Сережа, это не вашей девочки стихи?» Алена размечталась, потом спохватилась: «Ой, скорей, а то уйдет».

Пробегая под аркой, Алена остановилась: «Ой, Марь-Яну забыла разыскать!» На душе стало смутно. Но тут Алена увидела нацарапанные на темной стене арки слова: «Алена хорошая» и забыла про Марь-Яну. Какой-то дурак в подъезде пишет и здесь нацарапал. Но все-таки приятно. Алена вышла из арки и опять припустилась бегом, но, поравнявшись с магазином «Электроника», опять остановилась, посмотрела сквозь стекла на вращающийся внутри магазина шкаф с красивыми вазами из толстого стекла. Этот шкаф, единственный во всем магазине, подсвечивался снизу голубоватым светом. Вазы, стоящие в нем, не продавались. Под каждой лежала табличка, как в музее, где сообщалось, в каком году какой завод их будет выпускать. Под голубым кувшином в прошлом году лежала табличка с указанием 1974 года. Теперь положили новую.

Алена подошла к девчонкам, к В. Г. Дресвянникову, протянув тетрадь, сказала:

— Вот!

А листочек со стихотворением оставила в руке и тут же скомкала, спрятала в карман пальто. Она не собиралась этого делать, а когда сделала, поняла: наказала себя за невнимательность, за то, что поддалась общей суете… Алена с досадой пнула льдистый бугорок, нахмурилась…

Принесли свои тетради Маржалета, Нинка Лагутина. А девочки из 8 «А», Петрушина и Маташкова, не вернулись.

— К сожалению, я больше ждать не могу, — сказал В. Г. Дресвянников. Он забрал альбомы и ушел.

Девочки постояли, посмотрели ему вслед. Они испытывали легкое разочарование. Произошло что-то странное. Прятали альбомы от родителей, от учителей. Выбирали тайные минуты для того, чтобы полистать, записать новую песню, стишок про любовь. Пришел чужой человек, мужчина, попросил — и они отдали. И еще бежали за ним, чтобы взял. Ну и что — взял. И ушел.

— Посмотрим, что в магазине? — предложила Нинка Лагутина.

Посмотрели на нее, постояли, зашли в магазин. Нинка Лагутина надолго задержалась у прилавка, где продавались термосы. Ляльку Киселеву и Маржалету интересовала посуда: хрусталь, фарфор. Алена остановилась перед витриной с телевизорами. Она думала: «Телевизоры, телевизоры, телезрители — дневники отдать не хотите ли? Хотим, — отвечала она себе, — отдали и так далее…»

Постепенно все собрались около витрины с телевизорами.

— Хорошие чайные сервизы есть, на шесть персон. — сказала Лялька Киселева.

— Тетки, а у меня там — склеенные страницы, — сказала Маржалета.

— Какие? — удивилась Светка Пономарева.

, — Дневник… Расклеит, прочтет! — Она приложила ладонь к щеке и зажмурилась.

— А зачем — склеенные?

— Бэби! — Маржалета даже отвернулась. Таких девчонок, как Светка Пономарева, которые еще не влюблялись, не целовались и не знают, что существуют специальные страницы для записи сердечных тайн, она называла высокомерно «бэби».

В «Бом-бом-альбоме», в «Песеннике» или даже в «Дневнике моей жизни» в двух-трех местах выбирались парные страницы, заполнялись самыми жуткими охами и вздохами и склеивались. Прочесть секрет можно было только разорвав эти страницы в определенном месте, где был нарисован цветочек.

— Ну и что? У меня там нарисована и заклеена неприличная загадка, — сказала Нинка Лагутина. — Не догадается. А догадается — пусть. Угадай-ка, угадайка — интересная игра.

На улице они еще больше развеселились, представив, что будет, если критик расклеит страницы и увидит неприличную загадку. Алена смеялась до самого дома. Но едва закрылась за ней дверь подъезда — сразу стало грустно. Отдала чужому человеку то, что отдавать не следовало. Это было ясно.

Анна Федоровна осторожно шла по скользкому, покрытому прозрачным льдом тротуару. Какой-то парень в распахнутой шубе, лохматой шапке, съехавшей на затылок, и с огромным портфелем в руке пробежал мимо, прокатился по льду. Пока катился, успел обернуться и, проехав несколько метров назад пятками, остановился перед учительницей. От неожиданности она тоже остановилась.

— Здравствуйте, Анна Федоровна, — радостно сказал парень. — Я вас из автобуса увидел.

Учительницу ослепила желтая меховая подкладка его богатой широко распахнутой шубы. Из-под свисающего свободно пушистого шарфа выглядывал черный узкий галстук, заправленный под пуловер. Круглые румяные щеки пылали здоровьем, и Анна Федоровна не сразу признала в этом самодовольном, радостно улыбающемся человеке своего бывшего ученика.

— Здравствуйте, — повторил он, — не узнали?

— Смирнов? Нет, почему же, узнала, — ответила Анна Федоровна, действительно узнав в этой шапке, шубе и портфеле своего ученика. — Ну, как живешь? — Встреча была ей неприятна.