Иван Машуков - Трудный переход

Вскочил я на коня. "Ну, говорю, Алёха, прощай!" А сам думаю: "А ведь и верно, по кустам-то он скорее уйдёт. В крайнем случае до наших доберётся, если увидит, что меня убьют или я утону". Легче мне на душе стало. Тронул я коня. А он, паря, боится в воду ступить. Прямо трясётся весь, трусится. Озлился я. До сей поры никогда его не задевал, а тут в сердцах-то как хвачу талиной, он прыгнул, меня и понесло, и попёрло…

Страшное дело большая вода, и утонул бы я тогда, наверно. Сердце мне захватило и ноги свело. Не вода — лёд. Погиб бы я, да конишко молодцом оказался: голову задрал, хвост распустил и работает, как пароход! А я за гриву держусь, руки стынут. Боюсь, как бы мне от гривы-то не оторваться, и всё бормочу: "Ну, ну, милый. Выручай, милый". Вода кругом — поверите? — валами. На середине как хлестануло!. Ну, думаю, Дёмша, прощайся, паря, с белым светом". Когда гляжу — ничего. Гребемся. Вылез я, помню, на берег — мокрёшенек. Зубами стучу, а самому жарко. И тут, братцы, меня как пронзило: "А где же Алёха-то?" Слышу стрельбу. Это Алексей казаков отбивал, чтобы они меня не подстрелили. Потом, вижу, поднялся он на берегу. "Прощай, Дёма! — кричит. — Береги, паря, Маланью!"

Демьян сразу насупился и замолчал, словно в чём проговорился. Молчали и сибиряки. "Какая Маланья? — подумал Егор. — Откуда она взялась?" Но рассказчик на этом оборвал.

— Ну-ка, слезайте с телеги, в гору тут, не видите, тяжело кобыле, — сердито и даже с какой-то досадой сказал Лопатин.

И потом, когда уже все шли по дороге, он скупо обронил:

— Убили, сволочи, Алексея. А через японцев помог он мне прорваться. Известие нашим дали. Товарищей спасли… Вот как оно. Дал слово вместе быть — значит держись, а не то что! Он, Алексей-то, жизни не пожалел, а вы… Эх, паря! — и Лопатин сердито посмотрел на Веретенникова.

Егор, слсвно чувствуя себя виноватым, отвернулся.

Дождь не переставал. Сгорбившись, шли сибиряки по раскисшей дороге в тусклом свете неясного дня. Изредка перебрасывались словами:

— Эка непогода…

— Вот, язви её — погода!

Промокшие, усталые сибиряки пришли на Партизанский ключ. Клим Попов сразу же побежал домой. А Демьян Лопатин, сдав кладовщику лошадь и телегу, повёл мужиков в контору и сам представил их директору леспромхоза Черкасову. Демьян в мокрой папахе стоял позади сибиряков, когда они начали разговор с директором. Он слушал всё внимательно, готовый вступиться за своих спутников. А Черкасов говорил с сибиряками нехотя и даже недовольно. "Видать, капризный, — подумал о директоре Егор. — Ишь ты, как губу-то оттопыривает".

— Что же с вами делать? поглаживая белой рукой острую плешивую голову, тянул Черкасов. — Массовая вербовка у нас намечена с осени. Согласно плана. Удивляюсь, почему Притула об этом не знает…

Выходило, что сибирякам здесь вовсе и не рады.

— Паря, они уже на лесобирже работали, наши кадры! — сказал Демьян.

— Хорошо, — поморщился Черкасов и взглянул на молодого человека в галстуке, стоявшего тут: — Оформите их к Трухину.

Сибиряков временно поселили в старый барак. С осени в этом бараке жили трелёвщики, а теперь здесь было пусто, заброшенно: голые нары, разбитые окна, посредине — на крестовинах — длинный стол из целых дюймовых досок. Пахло откуда-то — то ли от земляного пола, то ли от нар или рубленых небеленных стен — давней, застоявшейся сыростью. Сверху падало колено жестяной трубы, но самой печки не было.

Лопатин сводил сибиряков в столовую — в такой же, как и другие, приземистый барак. В огромном, вытянутом в длину помещении от самого порога до окошечка в поперечной перегородке, через которое из кухни подавали блюда, стояло на тех же крестовинах до десятка столов. Они были поставлены в три ряда. Между ними — скамейки, такие же длинные, как и столы. Всё это деревянное стадо загромождало помещение. Людей не было. Впрочем, людские голоса раздавались за перегородкой. Спорили о чём-то женщины. Вот наконец фанерка, закрывавшая окошечко, поднялась Еверх. Показалось круглое девичье лицо.

— Вам кого? — спросила официантка.

— Люди, паря, пришли, надо накормить, — сказал Демьян.

В столовую вышла крепкая, здоровая девушка с сильными руками и смелым, даже несколько вызывающим выражением лица. Она с любопытством посмотрела на Лопатина с его лохматой папахой, на сибиряков. Спросила, откуда пришли. Демьян ответил.

— Чем же я вас накормлю? — сказала она. — У нас ничего нет. Ну хорошо. Садитесь. — И она пошла на кухню.

— Что же, ай отобедали? — обратился Тереха к Демьяну.

— Да нет, — сказал Лопатин, — кому теперь обедать? Зимой тут много народу столуется, а сейчас весна.

Девушка принесла сибирякам и Лопатину тарелки с жидким супом из ячневой крупы. Все стали есть. И только одному Никите Шестову не терпелось что-то узнать или спросить. Вот он отложил ложку и обратился к Лопатину.

— Демьян Иваныч, — сказал Никита, — давеча вы про товарища своего рассказывали, помянули какую-то Маланью. Это что за Маланья?

Лопатин взглянул на Никиту недоумевающе. Там, на телеге, задай ему сибиряк такой вопрос, он бы, пожалуй, обругал Никиту: не лезь в чужую душу! А здесь, после дороги, в тепле, с приятной теплотой в желудке, Лопатин продолжил свой рассказ.

— Маланья? — переспросил он Никиту. — А видишь, паря, гуляли мы с Алёхой вместе и ухаживали за одной девушкой. Её Маланьей звали. Малаша, — проговорил Демьян с нежностью. — Сперва-то я с нею начал гулять, а потом Алёха к нам пристал. Втроём, паря, ходили! Ходим и ходим бывало целый вечер и ночь прихватим. И тому уйти не желается и другому. Драки между нами или чего другого не было. Если бы Алексей богатенький был или ещё какой, я бы, паря, не утерпел. А тут свой брат, батрак. Пускай, думаю. А на сердце-то кошки скребут! Вот стал я замечать, что Малаша ближе к Алексею, а не ко мне. Слов-то никаких она не говорила, а всё же заметно. Тяжело мне, конечно, а уж держусь: насильно мил не будешь. Понемножку-понемножку отошёл от них. Вначале Алексей всё мне говорил: "Ты чего, Дёма, не гуляешь? Гуляй". Я молчу. Ну что тут скажешь? А потом, видно, он сам догадался. Один раз говорит мне: "Знаю я, любишь ты Малашу, да и я без неё жить не могу. Как же нам теперь-то?"

— А она что? — нетерпеливо спросил Никита.

— Ну, а ей… она любит того, кто ей больше по сердцу, — ответил Демьян. — А я-то подумал, что она и меня любит, да только испытать хочет. Долго я так-то как во сне ходил, — Демьян усмехнулся, — да тут опять Алёха. "Ну, говорит, жениться буду, всё уж договорено". — "Что женись". Ушёл я тогда, помню, на сеновал, головой в сено зарылся и пролежал целый день. Потом слышу: свадьба. И не какая-нибудь, а без попа. Вот Алёха! — восхищённо воскликнул Демьян. — Пока мы с ним гуляли с Малашей, то да сё, революция произошла. Мы бывало поём: "Долой, долой монахов, долой, долой попов, мы на небо залезем, разгоним всех богов". Стал Алексеи жениться — красную свадьбу устроил. На неё как на диво шли. Комсомол этот шефство взял. Кони с красными лентами, с колокольцами. Флаги красные. Музыка. Богачам того не по карману, что было устроено! Вот она, советская-то власть. Я, паря, тоже пошёл. Пересилил себя. Взял в разум: как же это мне на первую красную свадьбу не пойти? Пел — аж с присвистом. Плясал — аж доски гнулись… Малаша после отозвала меня в сторону, говорит: "Спасибо, Дома". А мне — нож в сердце.