Иван Машуков - Трудный переход

Вера говорила, что Генке надо учиться.

— Нынче все учатся.

— А ты-то сама? — спрашивал он.

— Я тоже буду учиться, — отвечала Вера.

Она размечталась. Сейчас Генка работает, как и все, на постройке бараков. А осенью можно будет подать заявление на курсы десятников. Говорят, эти курсы откроются с будущего года в Имане; сама-то Вера окончила их в Хабаровске. Генка станет десятником, они будут вместе работать. А потом… Потом Вера приедет с Генкой в Хабаровск, к Сафьянниковым. Интересно, как встретила бы его Екатерина Фёдоровна?

— Гена, — вслух сказала Вера, — ты хотел бы жить в городе?

Парень поднял голову.

— А кто у тебя есть в городе?

Он заинтересовался этим. Вера была рада. Ну конечно, не целый же век она будет в этой самой тайге. Да и он тоже.

В городах жизнь шумнее, интереснее. Вера тогда из чистого лукавства говорила Сергею Широкову, что предпочитает жить на природе. Горожанка по рождению, она ни за что не сменяет городскую жизнь на какую-либо иную. И то, что она находится здесь, временно. А он, хотя и деревенский, быстро привыкнет в городе. Наденет городской костюм — пиджак, брюки, ботинки вместо этих грубых сапог и простой рубахи.

Вера в мыслях своих примеряла на Генку городской костюм вполне искренне. Она уже видела его в иной обстановке, среди иных людей.

— В Хабаровске у меня родные, — говорила Вера. — А родилась я в Чите…

И Вера уже начала рассказывать ему о своём отце. Ей надо было выговориться, освободить себя от нахлынувших мыслей, воспоминаний. Ведь она ни с кем ещё по-настоящему не делилась своими переживаниями. Генка слушал, всё сильнее обнимая её.

Вера говорила, что отец её, известный в этих краях коммунист, расстрелян белыми и похоронен в братской могиле в Хабаровске.

— А мама тоже давно умерла…

Вера замолчала и притихла.

Молчал и Генка. Он изо всех сил удерживал себя от искушения сделать то, чего боялась и втайне ждала Вера. Только лёгкая дрожь в руках да блеск глаз выдавали его волнение. Эх! Если бы он мог… Но не может он, не может! Разные происшествия, случившиеся с ним, кое-чему и его научили. А кроме того, эта девчонка-десятник может ему сильно помочь. На этих днях начнёт рубиться в лесу просека, Вера говорит, что его поставят старшим рабочим. Вот это будет здорово! Надоело уж ему самому чертомелить. Хорошо в самом деле, если бы он стал десятником! Эх, если бы он был вот сейчас десятником!

Генка сильно сжал Веру и поцеловал её.

— Ой! — сказала Вера.

Или это ей только послышалось? Но и Генка различал приближающиеся голоса. Вера испуганно посмотрела на Генку, парень чертыхнулся. Затем они мигом вскочили с нар и, не затворив за собой даже двери, выбежали из избушки…

Вошёл Авдей Пахомович Гудков. Он сморщил нос, выругался, затворил дверь. Следом за ним в избушке появился Трухин. За плечами у Степана Игнатьевича было охотничье ружьё. Впрочем, со старой берданой пришёл и уссуриец. Оба были мокрые — как видно, попали под ливень. В сапогах у Трухина хлюпала вода, но он не обращал на это никакого внимания. Степан Игнатьевич весь был в предвкушении охоты.

Они решили сходить на кабанов. Гудков давно уже предлагал это Трухину, но у того всё не находилось времени. Ушёл в отпуск директор леспромхоза Черкасов, Трухину пришлось его замещать. Неожиданно много хлопот, доставило разрешение вопроса об узкоколейке. Приезжала комиссия специалистов из лесного треста. Она подтвердила правильность расчётов и соображений, представленных Викентием Алексеевичем Соколовым. После того как комиссия уехала, Трухину вместе с Соколовым потребовалось ещё раз уточнить конечный пункт будущей узкоколейки в тайге, чтобы, как только проект её будет утверждён, начать постройку дороги одновременно с двух концов — со стороны Имана и из тайги.

Трухину и Соколову снова пришлось изъездить на конях все окрестности. Всё же они решили, что крайним пунктом будущей узкоколейки станет Красный утёс — так назывался самый дальний в тайге новый лесоучасток. Там сейчас заканчивается постройка бараков. Часть рабочих оттуда можно поставить на просеку, по которой в будущем протянутся рельсы узкоколейки. Просеку тоже следует вести с двух концов — от Красного утёса к Штурмовому участку и со стороны Штурмового участка к Красному утёсу…

Пока шли все эти хлопоты, Трухину нечего было и думать ни о какой охоте. А между тем подсознательно в нём всё время жило чудесное ожидание того, что вот в один прекрасный день он покончит со всеми делами и скажет Гудкову, что готов поступить в его распоряжение. Старый уссуриец хорошо знал здесь охотничьи угодья на много десятков километров вокруг. Трухин на его опыт мог вполне положиться. Но не это его волновало. Он вдруг почувствовал, что словно возвращается к чему-то милому, давно забытому, и это заставляло сильно биться его сердце.

Трухин любил охоту. Давным-давно, ещё в деревне, сын учителя бегал с дробовиком по озёрам — за утками. Потом он охотился и на коз, и на кабанов. На всю жизнь осталось у него воспоминание о том, как ещё в юности был он один раз "на сидьбе", — так называют забайкальцы засаду, где скрадывается зверь. Сидьба — низенький завал из старых деревьев, чтобы за ним не видно было охотника. А невдалеке от сидьбы — "соль". Это либо естественный солончак, либо нарочно просоленная земля, на которую приходят козули. Трухин запомнил, как лежал он на сидьбе, как его жалили комары. Но вот на "соль" подошла коза; он скорее угадал её, чем увидел, и выстрелил. Гулкое эхо разнеслось по ночному лесу.

Вблизи закричал гуран — самец косули.

Кажется, что крик этого гурана до сих пор у него в ушах. Сейчас Трухин с удовольствием оглядывал избушку. Здесь, в иманской тайге, такие тайные охотничьи домишки не редкость. Делаются они скрытно, не каждый найдёт, а только опытный охотник, по особым приметам. Зайдёт в неё зверолов — и найдёт ночлег, дрова, спички, соль.

Переночует, отдохнёт, освежует добычу, а уходя, обязательно нарубит сухих дров взамен истраченных, оставит соли и спичек, а то и сухарей положит. Таков неписаный таёжный закон.

Трухин снял с себя ружьё, заплечный мешок, разулся, вылил из сапог воду. Гудков ворча присел у печки на корточки.

— Авдей Пахомыч, чья это избушка?

— Богова, — ответил с усмешкой уссуриец и тут же проворчал, — а ночёвка была чёртова!

— Да, мы словно кого-то спугнули… Кто-то был, печка тёплая.

— Вот именно "кто-то", а не охотник. Свинья свиньёй. Дрова пожёг. Запасу не сделал…

Трухин уже совсем расположился на нарах, забравшись на сухой и словно хранивший ещё чьё-то тепло мох, а Гудков всё ещё ворчал себе под нос, пытаясь разжечь сырые сучки, набранные вокруг потаенки. Кто ж это был? Не таёжник, а шерамыжник. Сразу видать по повадке — не стоящий человек. Кулак беглый… Либо бандит какой.