Иван Машуков - Трудный переход

Зимой у Гудкова было даже два помощника, но оба они остались на Партизанском ключе. Сибиряк выказал старательность, и Авдею Пахомовичу это пришлось по душе. Ещё на лесобирже он поддакивал и понятливо ухмылялся, когда Гудков что-нибудь рассказывал. А самое главное, что Никита был плотник и работящий человек.

— Уходишь из нашей компании? — спросил Шестова Тереха.

— Что ж, дядя Терентий, — серьёзно, без постоянной своей насмешливости, сказал Никита, — надо как-то примащиваться, жить. Сколько ни ходи, ни ищи, лучше навряд найдёшь, а хуже — слободная вещь. Так что уж здесь попробую.

— Ну что же, ладно, — кивнул Тереха. — Счастливо тебе!

Прежде Тереха недолюбливал Никиту Шестова, считая его ненастоящим мужиком, халтурщиком, ищущим лёгкого заработка. Заметив, как настойчиво он ищет дружбы с Гудковым, подозревал в этом корысть — гонится за лёгкой работкой… А вот теперь, когда Никита уходил совсем, жалко было с ним расставаться. Всё же свой, крутихинский. Если все так уйдут, кто же в Крутиху-то вернётся? Вот и Егорша Веретенников что-то зачастил к Климу Попову…

Да, Егор тоже завёл дружбу с рабочим человеком. Что его тянуло навещать домик лесоруба, просиживать вечера за самоваром, разговоры разговаривать в палисаднике? Да просто было ему любопытно, как живут люди, не имеющие своей земли. "Пролетария", — как говорил Григорий. У которой, дескать, нет ничего, кроме рабочих рук, зато совесть чиста…

Нравились Егору чистенькие комнаты в доме Гудкова. Ни лоханок в них, ни телячьего, ни курячьего запаха, как в крутихинских избах. Даже тараканов нет. И жена чистенькая такая, весёлая. И ребятишки умытые, обшитые, ухоженные. Сразу видно, не давит на людей хозяйство…

Егор с удовольствием ласкал детишек лесоруба, с удовольствием помогал его жене ставить самовар щепой и кедровыми шишками. Приносил гостинцы.

И чем больше знакомился, тем больше удивлялся, что и без земли, без своего хозяйства могут жить люди хорошо и безобидно.

И на вопрос, как это им не страшно жить, ничего не имея за душой, он услышал необыкновенное слово, произнесённое Климом Поповым: "квалификация".

— Рабочего человека ничего не страшит, если у него подходящая квалификация! — сказал Клим.

И потом уже Егор разобрался в чём дело. Оказывается, это мастерство. Своё мастерство надо хорошо знать. И вот это у рабочего человека богатство. Его никто не отнимет, оно не сгорит, не утонет, оно ни от засухи, ни от заморозка не пропадёт…

Вот какая штука-то… Вот чем рабочий от мужика отличается!

А можно ли уравнять их? Что б у мужика была квалификация?

Эти новые соображения, никогда ему прежде не приходившие в голову, очень занимали Егора.

И ему нравилось бывать у Клима, потому что разговор с ним всегда пробуждал какие-нибудь новые мысли…

Вот и всё, и ничего больше не искал Егор в дружбе с Поповым.

Летом тайга стала густой, мохнатой. Пышно-тяжело оделись леса. Великан кедр поднимается ввысь, а по стволу его вьётся кверху гибкая лиана. Внизу, в тени, темнозеленым ковром стелются папоротники.

Солнце вставало рано, и едва отгорит за вершинами сопок, на макушках деревьев яркая заря, как уже раскалённый шар солнца покажется над тайгой, потом диск его побледнеет и как будто утратит свои очертания, небо станет светлым, вознесутся к нему пряные потоки парного воздуха — дыхание трав, земли, леса.

Кажется, больше и нет ничего на свете, кроме этой необъятной тайги. Но человек в лесу — царь. Почуяв его след, уходят звери, испуганно вспархивает пташка. Самой жизнью своей деятельной преображает он всё вокруг себя. И вот уж звери привыкают к следу человека, и пташка не мечется бестолково в кустах, завидя его, даже деревья перед человеком словно сбрасывают свою всегдашнюю таинственную угрюмость. Тайга расступается, принимая человека как хозяина, а он — маленький, незаметный в великом царстве лесного покоя — производит нужную ему работу: неторопливо, но верно прокладывает в глухих дебрях новые пути, обживает безымённые ручьи и речки, строит, облюбовывая под жильё для себя чистые полянки, радуется и гневается, поёт и ругается, иногда жалуется на судьбу, но нет, видно, для него ничего краше, как это занятие — переделывать всё по-своему, на свой лад.

Егор, Тереха и Влас работали на просеке. Утрами, оставляя за собой тёмный, дымящийся след, шли они по росистой траве. Веретенников нёс широкий топор на длинной рукоятке, Тереха — пилу. Влас, тоже с топором, шёл позади. Продвигаясь по вырубке, перешагивая через пни и кочки лесной мари, сибиряки скупо переговаривались. Тереха выкладывал различные хозяйственные соображения.

— Самая пора теперь сенокосы делить, — говорил он. — На дворе июнь месяц. Пока соберёшься, а травы-то уж вон куда вымахают. Не успеешь оглянуться — Кирик с Улитой на носу. А там через недельку — Ильин день. Эх, брат, косьба-то!

По этим восклицаниям можно было заключить, как сильно тоскует Тереха по крестьянской работе.

— Тебе что, у тебя Мишка накосит сена, а вот моя-то… — молвил Егор.

Он написал Аннушке, чтобы она не убивала себя сенокосом, — достаточно того, что намучится в страду, на уборке хлеба. Егор выслал ей на покупку сена деньги.

Тереха вполне был согласен с Егором, что Мишка, сын, управится с сенокосом.

— Но парень он ещё глупый, — добавлял Парфёнов и снова обращался к тому, что видел вокруг. — Трава тут какая-то не такая, — говорил он. — У нас трава так уж трава. А здесь что? Куда ни посмотрю, кругом осока. Жёсткое, верно, сено из неё.

— Есть и вязиль, я видел, — сказал Егор.

— Вязиль весь по опушкам. Да разве его соберёшь?

"Всё-то ему здесь не глянется", — думал про Тереху Егор.

На просеке сибиряки валили деревья, вырубали кустарники. Раза два-три в день у них бывала Вера — назначала и принимала работу. В остальное время они управлялись сами. Прожжённые беспощадным солнцем, отирая пот рукавами и подолами рубах, они трудились на совесть. Ширкала пила, мягкие опилки летели из-под неё на ботинки мужиков, на штаны.

— Берегись! — кричал Тереха.

Дерево крякало, мгновение задерживалось на пне.

— Гляди, комлем ударит! — всякий раз предупреждал Егор. Он отходил с пилой в кусты.

Тереха поглядывал зорко на падающий ствол. Влас хоронился за каким-нибудь пнём. Шум веток, треск, удар о землю… Взвивались кверху обломанные сучья…

Пока сибиряки строили барак, всё тут им казалось привычным: они умели и сруб основать, и стропила положить; плотничье ремесло переходило в деревне по наследству. Другое дело рубка. Тут было труднее. Сперва они никак не могли спокойно, как настоящие рубщики, относиться к падению дерева: им всё казалось, что лесина падает и сучья летят в их сторону. Объяснения Веры насчёт того, как заранее определять направление стволов, чтобы знать, куда их следует валить, не помогали.