Иван Машуков - Трудный переход

Все неисчислимые последствия того, что вот сейчас он выйдет на просеку и откроется, предстали перед ним, и его обуял страх. Мало того, что узнает эта девчонка, — узнает Демьян Лопатин, вот что страшно! И Генка весь сжался, подобрался, как зверь перед прыжком.

Да что это такое делается на свете! Ты забираешься в самую глухую тайгу, какая только может быть на этой земле, и здесь тебе встречаются люди, которых ты никак, ни за что не хотел бы видеть. Ты думаешь, что укрылся надёжно, что тебя никто не знает. И вот тебе встреча, и ты стоишь и трепещешь. И как эти встречи случаются, по каким неисповедимым путям люди сходятся и расходятся в жизни, сталкиваются и исчезают, чтобы спустя долгое время и притом в самом неожиданном месте столкнуться вновь? Вот если бы не было никаких встреч: ты живёшь — и тебя никто не знает. Однажды Генке эта мысль уже приходила в голову, когда он встретил здесь Сергея Широкова. И теперь опять он увидел человека, которого видеть ему не только не нужно, но и нельзя. Да что же это такое?!

Генка сжал кулаки. На лице его отразилась решимость. Глаза сверкнули. За короткие мгновения он пережил удивление и страх, когда увидел Веретенникова, раздражение и досаду, когда думал о встречах и о превратностях человеческих судеб. Сейчас его разбирала злоба. "Бежать?" — думал он. Нет, он не побежит. Он просто спрячется, чтобы не показываться землякам на глаза…

— Вера, — заговорил Генка хрипло, — знаешь, к этим мужикам мы завтра сходим, а сейчас пошли, я что-то тебе скажу.

Вера, сидевшая на пне, подняла к нему лицо своё с выражением ожидания. Сверкающие глаза парня, его возбуждённый вид она истолковала по-своему. Любовь её и в самом деле оказалась слепой: она ничего не заметила.

— Ну что же, пойдём, — вспыхнула она.

Он подхватил её под руку, потом обнял, стал что-то говорить, уводя всё дальше в лес.

В лесу они остановились, стали целоваться… Вдруг на тропу впереди них вышел Гудков. Словно он всё время шёл за ними…

Генка ошарашенно посмотрел на уссурийца и выпустил из объятий Веру.

Крутихинскому колхозу по ходатайству колхозников присвоили имя Дмитрия Петровича Мотылькова. Первым заговорил об этом рабочий-двадцатипятитысячник Гаранин.

— Человек погиб за то, чтобы жизнь у нас по-новому пошла, — сказал он однажды на собрании, — а мы как будто даже и забыли о нём. Это нехорошо. Непорядок. Но только, если уж мы присвоим колхозу имя Мотылькова, нам надо это оправдывать.

— Мы нынче и государству богато пшеницы представим и народу порядочно хлеба дадим на трудодни, — поднялся Ларион Веретенников.

— Вот и хорошо. Порядочек! Так будем просить, чтобы нам разрешили называть наш колхоз — колхозом имени Мотылькова?

— Просить, просить! — зашумели голоса.

В памяти большинства крутихинцев Дмитрий Петрович Мотыльков остался прямым и справедливым человеком. Но прав был и Гаранин: Мотылькова стали понемногу забывать, как и всё, что было и ушло. Разве кто-нибудь нет-нет да и напомнит:

— А вот покойный Мотыльков говорил…

После Мотылькова, ощутимо для всех деревенских, его место занял Григорий Сапожков, хотя по характеру они были разные люди. Григорий, круто развернувшись в течение последнего года, сейчас редко во что-нибудь вмешивался. Работали всё больше на виду у людей Ларион Веретенников, Тимофей Селезнёв, Иннокентий Плужников. Но рука Григория чувствовалась во всех делах. Рядом с Григорием стоял рабочий. Летом он на два месяца съездил домой в Баку. А потом снова вернулся.

— Может, у вас насовсем останусь? — шутил Гаранин. — Примете?

— Подавай заявление в колхоз, — улыбаясь, говорил ему Ларион.

— Не-ет уж, — качал головой Гаранин. — Пока тут был, не видел, что на свете делается. А поездил, посмотрел. Эх, брат ты мой, какая идёт кругом работа! Народ пятилетку выполняет. У нас в Баку два новых промысла скоро начнут действовать… Порядочек!

Гаранин рассказывал о впечатлениях от своей поездки мужикам. По улице он ходил в крепких простых сапогах. Чёрная рубашка была заправлена под брюки.

— Пошто ты рубаху-то под штаны запустил? — спрашивали его мужики.

— По-рабочему, — отвечал Гаранин. — Рабочие на заводах постоянно так ходят. В деревне можно рубаху распустить, а нам нельзя. Иной раз у машины стоишь, может зацепить подол. В машину потянет, изувечит…

В Крутихе всех молодых парней захватила вдруг мода — носить рубашки заправленными под брюки; они переняли это у рабочего. Вообще много нового появилось и в разговорах у людей, особенно у молодёжи. Трактор, придя весной в Крутиху, словно и в головах у людей провёл глубокую борозду. Молодые парни думали о том, что они станут трактористами. Некоторым из них деревенская жизнь уже казалась скучной. Говорили, что в Каменск скоро много тракторов придёт, будут брать из деревень молодых парней на курсы — учить, как с тракторами обращаться. Рассказывали, что и в районном селе будто бы в недалёком будущем "будет, слышь, какая-то тракторная станция". Вот как в газетах пишут — МТС.

А ещё говорили, что в Каменске продаются книжки о тракторе. Мишка Парфёнов втайне, про себя, думал, что такую книжку ему обязательно нужно достать…

Весной часть крестьян вышла из колхоза, сеяли единолично. А теперь, осенью, многие мужики снова писали заявления, чтобы их приняли обратно. В Крутихе уже мало оставалось единоличников…

Никулу Третьякова и Никодима Алексеева, арестованных весной, засудили. А жену Никулы освободили от наказания, и она жила с ребятишками попрежнему в своей ветхой избёнке. Мужики, что шли за Никодимом, раскаивались сейчас в своей ошибке.

Однако новое крепко переплеталось со старым.

Летом колхозные старики всерьёз хотели ехать в Кочкино за попом, чтобы тот отслужил в крутихинской часовне молебен; долго не было дождя, хлеба на поле выгорали. Тимофею Селезнёву, узнавшему об этом, с трудом удалось уговорить стариков, чтобы они этого не делали.

— Ты, Тимоха, вроде и не православный, — в сердцах сказал Селезнёву старик Печкин. — Мы же для колхоза молебен-то желаем, а не каждый для себя. Вот мы в район пожалуемся.

— Не советую, отцы, зачем ссориться. Подождите. Скоро будет дождь. Правление заказало!

Старики обижались на шутку, грозились "написать Калинину", но в конце концов отступились и махнули рукой:

— Пусть правление отвечает!

А степь дышала зноем. Ларион Веретенников каждый день бывал на полях и видел: желтеют хлеба, не успевшие выйти в трубку. Мучительная гримаса кривила лицо Лариона, брови сдвигались… Тихо было в степи, даже птичьи голоса не слышны, всё словно прижалось, притаилось, замерло, задавленное зноем. Давно уже не бывало здесь такого засушливого лета. Среди крутихинцев находилось ещё не мало таких, что приписывали зной божьему наказанию.