Иван Машуков - Трудный переход

После ареста Никулы Третьякова, когда стало ясно, что Егор Генку не укрывал и хлеб у Платона не прятал, Елена захотела исправить несправедливое отношение Григория к Егору.

— Я вот хожу к ним, дою корову, помогаю. А ты чем помог? — говорила она мужу. — Письмо хоть пошли. Так, мол, и так, Егорша, ошибался я в тебе… винюсь.

Но у Григория рука бы не поднялась на такое письмо.

— Во многом сам виноват! Пусть его жизнь обломает… А то явится козырем, — сердился он.

Но помогать семейству Егора велел. Вскоре Аннушка стала замечать, что и все соседи вокруг к ней словно бы переменились. Что было это влияние Григория — она не подумала. Просто сама стала добрее к людям. Ласковей к Елене, находя в ней всё больше родства. А Елена в свою очередь нашла в характере Аннушки такие черты, которых раньше как будто не замечала. Оказалось, что Анна и не гордячка совсем, а человек очень сдержанный в проявлении своих чувств перед другими. Лишь сейчас, в трудное для одной из них время, они впервые за много лет по-настоящему узнали друг друга.

С Зойкой на руках Елена стояла на крыльце и, улыбаясь, смотрела, как Аннушка и Васька выезжали со двора. В телегу была запряжена пара — Гнедой и Чалая; Холзаный шёл на поводу за телегой. Аннушка рассудила взять на покос всех лошадей, чтобы они там кормились.

— Косить вам не перекосить! Возить не перевозить!

До покоса далеко, почти десять километров. Пока Аннушка и Васька едут туда, солнце поднимается всё выше, потом начинает скатываться вниз. Тени на дороге, бывшие очень короткими, делаются длиннее и падают уже не вперёд, как в полдень, а вбок, в сторону… Васька не впервые едет на покос, но ему интересно, где придётся быть на этот раз. Сидя на телеге и крепко держа в руках вожжи, Васька спрашивает мать, в каком месте им дали покос.

— В Кривой падушке, — говорит Аннушка. Она сидит в телеге в белом платке, повязанном по самые глаза.

Кривая падушка Ваське знакома. Он солидно кивает матери.

"Падушка" — значит падь, долина среди сопок или холмов — обычно бывает местом сенокоса. Кривая падушка подходила к самому Скворцовскому заказнику. Трава там росла густая, по сенокос считался неудобным: высокие кочки поросли осокой, между кочками в дождливое лето стоит ржавая вода. Но в этом году не одной Аннушке досталось тут косить.

В первый день, взглянув на волнистую траву, тёмной полосой уходящую к лесу, Аннушка подумала, что ей дали плохой надел. "В Кривой-то падушке раньше всё вдовы косили, — горько думала она. — Наверно, и меня за вдову посчитали". Аннушка оглянулась. Они только что приехали. Телега стояла на небольшом пригорке в устье пади. Дальше, в сторону от леса, начиналась холмистая степь, поросшая ковылём. Васька распрягал лошадей.

— Сынок, ты спутай их, — крикнула ему Аннушка.

Спутанные лошади, едва парнишка отошёл от них, сразу поскакали с пригорка, где трава была низкая и жёсткая, в падь, к высокому и сочному разнотравью.

— Куда, куда? — закричал Васька, заворачивая лошадей в степь и боясь, чтобы они не потравили чужих покосов. За Васькой побежал Шарик, заливисто лая на лошадей.

Аннушка взяла с телеги топор и отправилась в лес.

Вернулась она довольная. Падь оказалась не мокрой, как Аннушка предполагала, а сухой, потому что лето стояло бездождливое, знойное. Значит, её не обидели. Аннушка принесла на себе из лесу две срубленные берёзки. А когда она во второй раз сходила, то к двум берёзкам прибавились ещё две. Аннушка принялась строить балаган. Из заострённых и вбитых в землю палок, берёзовых веток, куска брезента и травы она устроила подобие шалаша, куда с телеги были перенесены все пожитки: мешок с провизией, баклага с водой, обёрнутые тряпицами литовки, отбойный припас — молоток, бабка, оселки…

Аннушка думала, что ночует здесь с сыном одна. Но уже перед закатом солнца она увидела, что в Кривую падушку начинают съезжаться косцы. Кто-то проехал по дальней дороге в вершину пади — Аннушка не разобрала. Справа от неё стал балаганом Ефим Полозков. Проезжая мимо, Ефим громко крикнул:

— Здравствуй, Анна!

Анна сняла платок и помахала им. "Как хорошо, что Ефим-то тут", — подумала она. Её неудовольствие, что ей дали покос в Кривой падушке, окончательно рассеялось. По левую сторону от Аннушки оказался надел Анисима Снизу.

Анисим и Ефим вечером пришли к Аннушке договариваться о межах. Мужики стояли перед балаганчиком. Горел костёр, на таганке варился чай. Васька суетился у огня, подкладывая в костёр притащенный из лесу сухой хворост. Аннушка вылезла из балаганчика, встала, оправила платок на голове, платье.

— А мы к тебе, — густым басовитым голосом заговорил Ефим. — Зачин покосу-то с утра пораньше будем делать, так вешки надо бы поставить…

— Ставьте, — улыбаясь, сказала Аннушка.

— Нам-то это и не больно нужно. Мы с двух сторон тебя обкосим, он и обозначится, надел-то твой.

— Поди, уж не обидите меня, — усмехнулась Аннушка.

— Что ты, соседка! — воскликнул Ефим.

Мужики ушли. Аннушка и Васька легли спать в балаганчике. Сын заснул сразу, а матери долго не спалось. Все мужики приехали вместе с бабами… А вот она одна. И вспомнились ей прежние сенокосы… Как выезжали вместе с Егором. Он косил, она готовила балаган. Потом ворошила сено, копнила. И как хорошо было спать в обнимку в душистом свежем сене. Неясные шорохи и шум, доносившиеся сюда с пади, фырканье лошадей, привязанных у телеги, настойчивый крик какой-то пташки: "П-и-ить… пора! Пи-и-ть… пера!" — всё это не давало заснуть.

— Мама, это кто кричит? — спросил Васька, проснувшись.

— Это перепёлка, сынок, — ответила Аннушка.

Она с трудом вылезла из балаганчика, с головной болью. Занималась заря. Ефим и Анисим уже косили.

— Залежались мы с тобой, сынок, — сказала Аннушка Ваське. — Обувайся живее да беги к родничку по воду, а я разведу огонь…

После чая Аннушка достала литовки, размотала тряпицу. Литовок было две — маленькая и большая. Ещё в прошлом году маленькой литовкой косила сама Аннушка, а большой Егор. Сейчас большую она взяла себе, а маленькую отдала сыну. Косы были хорошо отбиты ещё накануне. Они взяли их на плечи и пошли на свой надел. Аннушка пошла первый прокос. Не легка была мужичья коса, густа трава, но всё же ложилась, срезанная отточенной сталью. За Аннушкой старался успеть Васька. Отец прошлым летом научил его косить, и Ваське хотелось теперь доказать матери, что косит он не хуже её. Однако силёнки у него было ещё мало, он сердился, нечисто срезал траву и быстро уставал. Заметив это, Аннушка говорила:

— Отдохни, сынок… Вон смотри-ка, Гнедко опять куда-то поскакал. И Чалая за ним…

Васька бросал на прокосе литовку и бежал к лошадям…

Так шёл день за днём. Анисим Шестаков и Ефим Полозков быстро скосили свой надел и работали сейчас на колхозном покосе. Чуть дальше Кривой падушки — в Долгой пади — были обширные сенокосные угодья колхоза. Туда привезли две сенокосилки. Слушая, как они весело стрекотали от зари до зари, Аннушка снова думала, что и она со своим Егором могла бы быть там. А пока она одинока… Трудно быть одинокой. Вокруг никого нет, только сын, но он ещё мал… Аннушка вздыхала и вновь бралась за косу…