Иван Машуков - Трудный переход

"Вот как было". И мечтала: "Вот бы так Мишку припугнуть".

Прежде разная на таких-то управа бывала. Приходила какая-нибудь старуха, вроде неё, к родне, где были взрослые мужики, "кланялась в ножки", просила: "Сделайте милость, поучите моего неслуха, совсем, безотцовщина, от рук отбился". Брали мужики в руки ремённые вожжи и крепко учили. Вот то была родня. А нынче что за родственники. Тот же Николай Парфёнов. Он не только на путь истинный не наставит, чего доброго совсем с пути собьёт зелёного, молодого Мишку.

Долго думала Агафья и решила пойти в сельсовет за управой на непокорного сына.

Застав Тимофея Селезнёва, Агафья прямо приступила к делу:

— Парень у меня от рук отбился. Никакого сладу с ним нету. Прошу внушение сделать.

— Чем же он провинился? — удивился Селезнёв. — Миша у вас парень смирный, работящий.

— Смирный-то смирный, да ведь чего сообразил — жениться вздумал!

— Жениться? Дело сурьезное, — скрывая улыбку, ответил Селезнёв. — Нет у нас закона, запрещающего парням жениться. Года подошли — женись, коли тебе любо…

— Ты погоди с законом-то, — сердито прервала его Агафья. — Ты власть. А власть должна родительскую руку держать, а не малолеткам потакать. Нынче он родителей не уважит, завтра он тебя не признает…

— Значит запретить ему жениться? Будь парень холостым — такая резолюция?

— Зачем холостым, мы его женим. Честь по чести невесту высватаем. А не самокруткой. Вызвать его надо да постращать: ты, мол, зачем это своевольничаешь?

— Как же постращать-то? — хитро спросил Тимофей.

— А вот как раньше бывало. Забыл, как в волости на стене плётка висела?

— Может, в холодную посадить?

— Ну и посадить, пущай остынет…

— Посадить за такую провинку не имеем права, — с притворным сокрушением сказал Тимофей, — а насчёт телесного воздействия — оно бы, может, и ничего, да нет у нас такого припаса…

— Припас я свой принесу! — оживилась Агафья. — Ремённые вожжи али кнут ремённый. А ваше дело — силу применить. На то вы власть. Небось кулаков вон каких скрутили — а мальчишку нешто испугаетесь?. Да ему, сукину сыну…

— Тётка Агафья, тётка Агафья, — в притворном ужасе остановил её Тимофей, — ведь это твой сын-то!

Агафья умолкла, смутившись, что слишком далеко зашла в своём гневе. А Тимофей, воспользовавшись её смущением, быстро спросил:

— А где же хозяин-то запропал?

— В лесу, вот где.

— Вишь ты, вот оттого всё и идёт у вас неладно. Без хозяина — товар сирота, без узды и конь за ворота!

— Да уж и не говори… Будь он неладен, мой Терентий… Чего его там носит? Чего дом забыл… задави его лесиной…

Гнев её обратился на мужа.

Тогда Тимофей важно сказал:

— Резолюция, тётка Агафья, будет такая: отпиши Терентию или с людьми накажи — пущай повертается домой. И вот когда он вернётся и во всём разберётся, тогда приходите к нам. Ежели сам родитель с Мишкой не справится, мы ему тогда и пропишем… Поторопись, — добавил он. — Слыхала, наверно, наши мужики тоже на лесозаготовки собираются. На Дальний Восток. Может, туда и попадут, где твой Терентий.

Из Крутихи действительно должны были поехать десять человек по наряду, присланному из Кочкина. На каждый колхоз приходили такие повестки. Государство звало колхозников на стройки, на заводы, на лесозаготовки. Везде были нужны рабочие руки.

И теперь люди ехали не сами по себе, как прежде на заработки, гонимые нуждой. А организованно, отвечая на призыв партии и правительства. И не просто в погоне за заработком, а помогать строительству социализма. И с этими людьми до отъезда проводились беседы о том, какие почётные задачи стоят перед ними.

В Крутихе с ними беседовал Гаранин. Он рассказывал о Днепрострое, о Магнитострое, о стройке Сталинградского тракторного так, словно везде сам побывал. Объяснял, для чего нам нужна нефть, металл, для чего требуется больше леса, угля, хлеба. И о какой бы он стройке ни рассказывал — выходило, что везде по-своему интересно и важно.

Анисим и ещё два-три человека в Крутихе больше, чем другие мужики, интересовались рассказами Гаранина. У Шестакова давно было стремление хоть раз пожить и поработать где-нибудь на стороне. В Крутихе ему всё было известно, а дальше своих мест он нигде не бывал. Прежде Анисим жил бедно и по бедности своей уж не чаял куда-нибудь выбраться, хотя Никита Шестов, с которым Анисим с детства был дружен, и приглашал его раза два на заработки. Никите, знавшему плотницкое дело, было куда легче рассуждать об этом, чем Анисиму, который ничего не знал, кроме деревенской работы. Сейчас Анисим решал ехать на лесозаготовки. Труд в лесу казался ему более подходящим, чем где-либо на стройке. "Там, поди-ка, большая грамота требуется", — думал он. В пользу лесозаготовок у Анисима было и ещё одно соображение. В лесу уже работал Никита Шестов, и ему там нравилось. Никита писал домой, что намерен остаться на Дальнем Востоке. Анисим взял у жены Шестова его адрес. После этого он разговаривал с Гараниным насчёт своего желания уехать куда-либо на заработки. По его совету он и попал в списки отъезжающих на Дальний Восток.

Придя к Анисиму, про отъезд которого прослышала, Агафья застала там Аннушку Веретенникову и постеснялась при ней поведать все свои тревоги.

Поджав сухие губы, она наказывала:

— Домой Терентию пора… По всем приметам, домой пора, так и скажи, так и предъяви… Коли во-время не явится, пущай на себя пеняет… Из последних, мол, сил, твоя старуха вожжи держит…

Аннушка слушала с лукавой улыбкой, понимая всю подноготную того, о чём хотела бы сказать Агафья в своём наказе.

Она тоже не стала рассказывать Анисиму о своих бедах. Зачем тревожить Егора, ему там и так тревожно. Лучше уж порадовать мужика, что хозяйство не нарушено, дети живы, кони целы. Пусть скорей вертается — всё здесь по-хорошему. А с ним будет и совсем хорошо.

А главное, хотелось ей передать, как хорошо она его любит… Но как это мог передать Анисим?

Вместе ушли "соломенные вдовы", получив заверения Анисима, что он разыщет их запропавших мужиков, заберёт у них пилы и топоры и прогонит из леса. Нечего, мол, вы тут поработали, теперь мы займёмся. Наверно, начальство разрешит крутихинцев крутихинцами заменить!

Бабы ушли успокоенными. А перед отъездом Анисим встретил Мишку и спросил:

— Ну, Михаил Терентьич, чего отцу прикажешь передать?

— Сын отцу не указчик, — нахмурился Мишка. — Однако скажи, дядя Анисим, — кончается моё терпенье… Мне его кони нипочём. Мне и его изба не нужна… И пашня ни к чему. Нас с Глашкой в колхоз за одни наши рабочие руки возьмут. Так-то!

— Ого, какой ты! — по-новому оглядел Анисим нескладного, угловатого парня. Какая-то новая, ладная сила была во всём его облике. "Действительно, запоздал, кажется, Тереха-то!" — подумал он.