Иван Машуков - Трудный переход

Дни стояли знойные, кошенина быстро высохла. Аннушка и Васька сгребали её в валки и из валков делали копны. К концу июля у Аннушки было наставлено много копён. Но спина и руки у неё одеревенели. Губы потрескались. Кожа на лице шелушилась. И стала похожа она вдруг не на молодушку, а на высохшую старуху.

В этот день они встали ещё до зари. Васька возил на Гнедке к зароду копны, Аннушка вилами смётывала их в зарод. Васька не мог поддеть под копну длинную палку — копновозку, Аннушке приходилось ему помогать. Но всё бы ничего, а только метать на стог тяжёлые навильники сена было для Аннушки настоящим мученьем. Она кидала снизу наверх сено с мужской ухваткой, но силы-то у неё были не мужские. Часто навильник сваливался ей на голову. Сенная труха забивала нос, рот… Аннушка отплёвывалась, слёзы текли у неё из глаз…

Тут на помощь ей, как и весной, на посеве, пришёл Ефим Полозков. Он видел, что Аннушке не под силу станет завершить зарод. Бросив метать свой стог, Ефим явился к зароду Аннушки с вилами-тройчатками и раз за разом перекидал наверх всё сено, что успел навозить Васька. Аннушка стояла наверху и принимала от Ефима сено граблями, укладывала его. Последние копны Ефим сам укладывал. Для этого он сменил на зароду Аннушку, которая подавала ему наверх лёгкие навильники.

Завершив зарод, Ефим сходил в лес, вырубил шесть берёзок и, связав их вершинками попарно, перебросил через зарод. Аннушка очёсывала граблями крутые бока стога. Чувство благодарности к доброму человеку поднялось в её душе. Она бросилась было помогать Ефиму, зарод которого был ещё не завершён, но Ефим сказал:

— Не надо. Мы с Федосьей управимся.

И почему-то упоминанье о Федосье больно кольнуло её сердце. Этим Ефим словно отстранял её… Аннушку.

— Ну, спасибо, Ефим Архипович. — Она впервые назвала соседа по имени-отчеству — для того, чтоб отдалиться.

Так же, в тяжком труде, прошло и жнитво, и хороший урожай не принёс ей радости.

Аннушка так надорвалась на возке снопов, что не смогла намолотить хоть немного пшеницы, чтобы смолоть и из свежего урожая испечь осенний каравай.

Так уж полагалось испокон веков… Из старой муки печь, когда новый хлеб поспел, — плохая была примета.

Аннушка вышла из дому попросить взаймы новой мучки, чтоб исполнить обычай. И тут внимание её привлекло одно событие на улице.

Посреди села ехало несколько подвод с хлебом, украшенных венками. На передней высоко на тугих мешках сидела Домна Алексеева с таким счастливым лицом, какого Аннушка у себя и в зеркало не видала, когда собиралась на праздник. Весело бежали вокруг её многочисленные ребятишки.

— И всё это нам! Всё нам! Смотри-ка, тётка Анна!

И тут Аннушка поняла: это везут Домне хлеб, выданный в колхозе… Целые воза… Бывшей батрачке, нищей… А вот она — "самостоятельная хозяйка" — идёт на каравай взаймы просить!

Залившись слезами, Аннушка вернулась в избу.

— Без хозяина дом сирота. Ох, грехи, грехи! — шептала про себя Агафья.

Замечала она, что нехорошо у Веретенниковых. Из последних сил бьётся Аннушка.

Её-то дело лучше — сын большой, да такой вымахал, что один в два мужика! Всё вспахал, всё посеял и хлеб во-время убрал. Правда, и она спины не разгибала, как подошла пора жать да вязать. Ну, зато хлебушка не меньше, чем при самом Терехе…

И скотина во дворе сыта. А томские кони так и лоснятся, так и играют…

Да вот с парнем-то беда…

То, что подолгу загуливался он на улице, не давая людям спать своей надрывистой гармошкой, не очень волновало Агафью. И даже его открытая гульба с Глашкой не казалась такой уж страшной. Мало ли бывало и так, что гуляет-гуляет парень с девкой, целуется-милуется, а женится на другой.

А вот беда — стал парень задумываться. Да и заговариваться. Ни с того ни с сего вдруг такое скажет, что и не поймёшь, к чему?

— Мам? — позовёт вдруг среди ночи. — Слышь-ка вот, трактор-то когда работает, он бензин жрёт, а когда стоит, значит, есть-пить не просит. Не то что кони: жуют, жуют всю ночь… не напасёшься!

Или в другой раз за обедом… Ложку положит.

— А я, мам, сообразительный к машинам. У меня к ним понятие есть. Кабы я был комсомол — меня бы, ей-богу, на курсы послали!

— А дом-то, дом-то, Мишенька! А хозяйство? — вскинется Агафья.

— Хозяйство? А пущай отец хозяйствует. Что я ему, батрак?

Это своему-то родному отцу — батрак! Вот ведь чего скажет.

До того договорился, что однажды и заявил: приведёт, мол, домой жену… Агафья руками всплеснула.

— Да ты сдурел, что ли! — заругалась она. — Как же приведёшь жену — без сватовства, без свадьбы, без отцовского благословенья? Да сколь стоит свет, этакого не было. У нехристей и то, сказывают, обычай есть… Да какая же бесстыжая на это пойдёт?

— Не бесстыжая, а комсомолка, — обидчиво нахмурился Мишка.

— Опомнись, парень. Не вытворяй чего не следует. Смотри, небось и без отца на тебя управа найдётся. Да и на неё тоже!

Агафья не спрашивала, какую невесту собирается приводить сын, она знала: Глашу. Противоречивые чувства раздирали её. Агафья полностью была посвящена в деловую сторону вопроса с кочкинским зажиточным мужиком, но, как мать, желала сыну добра. С одной стороны, она хотела, чтобы сыну было лучше жить, а для этого, по её мнению, следовало породниться с зажиточной или богатой семьёй. С другой стороны, Агафья по-женски понимала и сына, его любовь к девушке — не к той, которую ему назначили в жёны родители, а к той, которая была мила сердцу.

"Что ж теперь будет? Не придётся ли отдавать обратно коней? Были бы они кой-какие, а то ведь томские! Нет, парня надо от этого уберечь. А то приедет "сам", выйдет большой грех… Ведь, главное, что он наказывал: "Береги коней". Беречь-то он их бережёт, больше того, любит и холит… А вот зачем своевольничает? Ну-ка впрямь, не спросясь отца, женится? Сын неуступчив, а отец грозен. Что у них получится, когда Тереха вернётся домой? Шутить он не любит…

Прежде с непокорными детьми поступали круто. Родители обычно жаловались на строптивых сыновей "миру", а "мир" уж приговаривал ослушника к наказанию. Нравы были суровые. Случалось, что непокорному сыну давали на сходе розог — принародно.

"Никак это Евсташке, отцу Николая Парфёнова, розог-то давали?" — вспоминала Агафья. А всё покойный свёкор её — дед Иван. Он и на Тереху жаловался сходу, когда тот, поднявшись на ноги и забрав силу, взбунтовался, требовал, чтобы отец его отделил. До того дошло — схватил отца за бороду! Дед Иван вышел на сход с жалобой. Сход присудил, чтобы Тереха за ослушание провёз отца своего от сборной избы до дому на себе. Делать нечего, пришлось тогда Терехе покорно принять родителя на свои плечи. И отделился он от братьев только после смерти деда Ивана…