Иван Машуков - Трудный переход

Его особенно потрясла мысль, что из-за таких, как Селиверст и прочие Кармановы, может пасть тень на всех самостоятельных мужиков.

И ему хотелось резко от них отделиться, если не тогда, то хоть сейчас.

— Я бы этого Селивёрста, попадись он мне, своими руками…

И он простёр вверх свои могучие пятерни.

— Чудной ты человек, дядя Терентий, — опасливо посмотрел на него Анисим. — А ежели твои Мишка возьмёт да и вступит в колхоз — тогда что ты скажешь?

— Я ему покажу, поганцу, как своевольничать! — сверкнул глазами Тереха.

— Так за что же ты ему покажешь? За колхоз или за своевольство?

— Ты меня не пытай! — заорал Тереха и отошёл прочь…

Егор ещё раз подробно наедине расспросил Анисима о доме, об Аннушке. У Егора даже дыхание перехватило, когда Анисим сказал, что Анне засевал поле Ефим Полозков. "А ведь я сон видел!" — молнией пронеслось у него в голове. Егору стало так горько и больно, что впору было заплакать. "До чего ж я дожил!" Не чувство ревности к Ефиму, который когда-то ухаживал за Аннушкой и, знал Егор, любил её, испытал он в эту минуту, нет, а чувство унижения и презрения к самому себе. Он вдруг увидел себя подлым человеком, который бросил своих собственных жену и детей на попечение других людей.

Егор в эту ночь так и не уснул.

Утром Вера спешила на Штурмовой участок, где жила вместе с Палагой. Накануне она ночевала в посёлке на Партизанском ключе. Вера узнала, что в конторе леспромхоза составляется список посылаемых на курсы десятников. Ей захотелось расспросить обо всём подробно. Оказалось, что курсы полугодовые, начнутся в скором времени, Генка Волков на них записан.

Вера была довольна. Но всё же лёгкая гримаска досады появилась мимолётно на её хорошеньком лице. Вера не понимала, что происходило у неё с Генкой. Парень был с нею неровен. Вот и сейчас Вера не знала, как отнесётся он к близкой поездке на курсы, если она ему об этом скажет. Летом на просеке Генка сильно удивил её, вдруг отказавшись быть старшим рабочим. Она думала: права Палага, что все мужчины ужасно своенравны, на них никогда нельзя угодить. Разве не доказывает этого поведение Генки? Ещё до того, как просека была закончена, началось у Красного утёса строительство узкоколейки. Демьяна Лопатина назначили туда десятником. Генка перешёл на узкоколейку и стал работать вместе с Демьяном. Вера иногда бывала у них.

— И чего ты за этим Генкой бегаешь? — осуждающе говорила Вере Палага. Сама-то она даже и бровью не поведёт, а не то что убиваться по мужчинам. Очень нужно! — Мне Демьян нравится — так что из того? — наставляла подругу Палага. — Пускай уж лучше он за мной ходит, а не я за ним. А то ещё вообразит, что я ему подданная. Эти мужчины всегда что-нибудь воображают! — добавляла Палага с полной убеждённостью.

Слова её как будто не расходились с делом: Демьян был частым гостем на Штурмовом участке. А Вера ходила к Красному утёсу. Иначе она не могла. Она не могла не видеть Генку. Она готова была прийти в отчаяние, когда он хмурился, и смеялась звонко, когда на его лице появлялась улыбка. Вообще же это была любовь очень тягостная для одной стороны, потому что требовала постоянно каких-то жертв. И этой страдающей стороной была Вера.

Вот и сейчас — стоило ей представить, как она сегодня же увидит Генку, и гримаска досады, набежавшая на её лицо, моментально исчезала. "Я скажу ему о курсах, — думала Вера. — Интересно, что он будет говорить, как взглянет? Он, конечно, обрадуется", — уверяла она себя через минуту, и ей хотелось повернуться и немедля бежать к Генке.

Она даже приостановилась, а потом упрекнула себя: "Да что это я?" И продолжала путь на Штурмовой участок.

Палага встретила её задорно-весёлая, с радостно блестевшими глазами.

— Ой, Верка, — сказала она, — ребят сколько понаехало! А девчат! Ты небось бежала и не заметила, всё думаешь о своём Генке… Здесь сейчас Черкасов и Трухин. Разговоры разговаривают с народом. А комсомольцы почти все в третьем бараке… Там есть кое-какие твои знакомые! — закончила Палага многозначительно.

Вера пошла в третий барак. Сердце её стучало. О каких знакомых говорит Палага? В Хабаровске, откуда, как она узнала, приехали комсомольцы, у неё немало друзей и подруг.

Вера открыла дверь в барак и остановилась. Красные косынки девушек, их нежные лица, звонкие голоса. Чубатые головы парней, их говор и задорный смех. Это была привычная, живая, весёлая комсомольская толпа, при виде которой сердце как-то по-особенному забилось.

Оглядывая барак и шумную толпу комсомольцев, Черкасов недовольно морщился. "Ребятишек послал комсомол. Крику много, а толку?" Черкасов не переносил шума и суеты.

Помещение в третьем бараке разделялось на две половины сшитыми вместе простынями. По одну сторону находились парни, а по другую девушки. Но едва только Трухин и Черкасов показались здесь, как простыни взвились кверху, закрученные чьей-то дерзкой рукой. Парни и девушки перемешались. Трухин и Черкасов оказались окружёнными молодёжью. И чего только не пришлось им тут услышать! Жалобы на неустроенность, смех и даже слёзы какой-то совсем молоденькой девчонки, которая никак не могла забыть последних минут прощанья с матерью во Владивостоке. И вопросы, вопросы — они сыпались на Трухина и Черкасова со всех сторон.

Черкасов поднял руку, желая говорить. Наступила тишина, очень краткая, продолжавшаяся мгновение. Стало слышно, как в дальнем углу барака подруги уговаривали эту девчонку, что вспомнила о матери.

— Дура, чего расплакалась? — говорил грудной голос с нотками сочувствия и участия.

— А тоже на собрании выступала, других агитировала, а сама… — с упрёком, напористо выговаривал другой девичий голос. — Замолчи, слышишь!.

— Ей надо портянку дать, пусть утрётся! — раздался звонкий озорной голос какого-то спрятавшегося за спины других парнишки.

— Хулиганы! — возмутились девушки.

Черкасов опять поморщился.

— Вы не думайте, что приехали к тёще на блины, — начал Черкасов. — Здесь надо работать, выполнять план…

— А мы не думаем! — крикнул тот же парнишка.

Его осадили. Черкасов говорил минут десять. Словно почувствовав в его речи какое-то пренебрежение к себе, парни и девушки, стали обращаться больше к Трухину. Черкасов надулся.

— Товарищ Трухин, — жаловалась одна из девушек, — скажите ребятам, чтобы они на нашу половину не заходили.

— Это девчата сами к нам бегают прикуривать! — возражала мужская часть общежития.

— Ничего подобного! Они к нам, они к нам! — протестовали девушки.

— Не волнуйтесь, товарищи, ещё один-два дня, и мы всех расселим как следует, — пообещал Трухин. — А сейчас у меня вопрос к девушкам. Есть ли среди вас мастерицы готовить пищу? Мы бы таких определили поварами. Кто пожелает, скажите об этом мне, товарищу Широкову… или товарищу Морозовой, — заметил Трухин вошедшую Веру.