Иван Машуков - Трудный переход

Словом, в голове Веры возникла мысль о том, чтобы опытные поучили неопытных, передали им опыт. Против этого возразить было нечего.

— А что это за мужики? — спросил Генка.

— Пойдём завтра к ним, увидишь, — предложила Вера. — Там же и поговорим с ними.

— Ладно, — сказал парень.

Он поднёс зажжённую спичку к сложенной зелёной куче. Весело вспыхнул огонь.

Вера повернулась и пошла к сибирякам, сопровождаемая потянувшимся за ней тёплым дымком.

Она появилась перед ними внезапно: вышла из леса откуда-то из-за деревьев.

— Ты, девка, как дух святой, — сказал ей Тереха. — Пошто пугаешь?

После первого открытого недоброжелательства он стал относиться к ней даже благосклонно, но и теперь недоумевал: зачем понадобилось девушке становиться десятником?

— Наши-то девки тоже робят, — возражал Терехе Егор.

— Ну, наши-то… больше по домашности. Может, и эта замуж выйдет — остепенится… Слышь, — обращался Тереха к Вере, — жила бы ты в нашей деревне, я бы уж тебя высватал.

— Что вы, товарищ Парфёнов, — улыбалась Вера. — Не за себя ли?

— Зачем за себя? У меня сын есть. Мишка. Ничего парень. Здоровый. Весь в меня…

Тереха, конечно, шутил.

Но в этот день Вера не была расположена шутить.

— Что-то мало вы вчера прошли? — сказала она, поздоровавшись с сибиряками.

— Как же мало?. — начал Тереха.

— Мало, мало, — покачала головой Вера. Девичье лицо её стало серьёзным, высокий лоб прорезала морщинка.

Вера оглядывала порубку. Пни стояли высокие, из густой травы всюду виднелись толстые сучья, ветки, коряги.

Поваленные стволы кедров и лиственниц были плохо зачищены.

— Уберите сучья, — приказала Вера. — Почему пни большие оставляете?

Она снова показывала им, на какой высоте от земли надо делать срез ствола, требовала, чтобы сучья срубались чисто.

— Вечером я приду, сама проверю, — сказала Вера и, повернувшись, легко шагнула в кусты — исчезла в них мгновенно, словно растаяла.

Егор с лукавой миной взглянул на Тереху: "Вот тебе и невеста!" А тот заорал на Власа:

— Ворочается, как тюлень. Чёрт его знает! Сучья и то не может обрубить как следует!

Влас молчал, не пытаясь оправдываться…

Заглянув к сибирякам вечером, Вера нашла, что порубка стала чище, однако не удержалась, чтобы вновь не попенять на медленные темпы.

— Да что ты, девка, куда гонишь! — сердился Тереха.

— Давайте всё же побыстрее, — сказала она. — Вот посмотрите, как на той стороне рубщики работают. Просеку надо скорее заканчивать.

— А сколько её? Тайга-то не меряна.

— Вот мы и смеряем.

— Только это и знают: давай да давай, — ворчал Тереха, когда Егор с Верой скрылись в чаще, чтобы по старым затескам установить направление просеки дальше.

Мошкара тучей поднималась снизу, от травы, и клубящимися волнами била в лицо. Вера отмахивалась веткой. Лёгкая её фигурка мелькала среди высоких стволов. Егор делал топором на деревьях новые затёски. Наконец Вера остановилась, толкнула ногою коряжистый пень.

— Хватит вам на завтра, — сказала она и стороной стала пробираться на просеку. О том, что она завтра придёт сюда с Генкой, Вера ничего не сказала.

В бараке Егора ждало письмо от Аннушки.

Аннушка сообщала, что хлеб посеян там, где он ей наказывал. Она, конечно, ничего не писала о том, кто ей сеял, чтобы попусту не тревожить мужа. Зато много было написано о том, как открыли спрятанный Платоном Волковым в картофельной яме хлеб, об аресте Никулы Третьякова и Никодима Алексеева.

Егор разглядывал неровные строчки Аннушкиного письма, словно старался вычитать из него то, что за ними скрывалось. Он понял: Платон Волков всё же нашёл тогда, куда спрятать хлеб… Поделом и Никуле; Егор не любил и презирал этого скользкого человека. А Никодима Алексеева не мог представить иначе, как с кривой усмешкой. Все эти люди — и Платон, и Никула, и Никодим — были далеки от него…

В письме упоминался Генка Волков. Будто бы Никула Третьяков доказывал в милиции, что Генка невиновен. Егора это поразило. Значит, тут он, был прав! Но сильнее всех этих мыслей была в нём боль за оставленную семью и сожаление, что он сейчас не в Крутихе, а здесь, вдали от Аннушки и от своих детей.

— Что Анна-то пишет? — спросил его Тереха. Занятый своими мыслями, Егор не заметил, что Тереха давно поднялся на нарах и наблюдает за ним.

Егор кратко рассказал.

— Тётка Агафья и Мишка поклон тебе посылают, домой ждут.

Услыхав имена жены и сына, Тереха нахмурился.

— Ничего, пускай пождут, — сказал он и через минуту вновь лежал на нарах.

Егор же ещё долго сидел за столом. Почему-то ему представлялась Аннушка, усталая, измученная, задавленная хозяйством, и чистенькая, весёлая жена Клима Попова. И ему становилось как-то совестно, что вот он мужчина не хуже Клима, а не может обеспечить любимой женщине хорошую жизнь… Одни тревоги, да заботы!

Сначала они шли по просеке, потом по тропинке в лесу. Вера вела Генку за собой. Снова они были одни, как и в тот раз в охотничьей избушке. Вера оглянулась на молчаливо шагавшего Генку, улыбнулась ему. Он догнал её. Они пошли рядом…

Кто знает силу любви молодой девушки, которая и сама-то ещё не отдаёт себе отчёта в том, на какие подвиги самоотречения она способна. А Вера любила неоглядно. Всё больше и больше находила она в Генке совершенств. Доисторическим и почти невероятным представлялось ей то время, когда она совсем не знала Генки. Да неужели было это когда-нибудь, что она находила удовольствие разговаривать с другими парнями? Нельзя сказать, чтобы другие парни не оказывали ей внимания. Последним из них был Сергей Широков. Но вот этот парень, что идёт с ней рядом, лучше всех.

Говорят, что любовь слепа. Вера словно не замечала, когда Генка обращался с нею небрежно или снисходительно. Она принимала это как знак его мужского достоинства. А лучше сказать — чем Генка меньше был с нею ласков, тем больше она к нему привязывалась. Ей хотелось снова пережить те восхитительные минуты, которые были у них там, в избушке, когда они сидели обнявшись. Сейчас, идя рядом с Генкой, Вера взглядывала на него и краснела. Так они прошли лес и готовы были уже показаться на просеке, когда Генка вдруг схватил Веру за руку.

Освещённая щедрым летним солнцем просека была вся открыта, и на ней работали сибиряки. До них было так близко, что доносились даже слова. Бородатый Тереха что-то говорил Власу. Вот он взял топор и стал зарубать дерево. Послышался стук топора. Неподалёку с пилой в руке стоял ещё один мужик. Он повернулся, солнце осветило его лицо — коричневое от загара, с вьющейся русой бородкой, пронизанной солнцем.

Генка узнал Егора Веретенникова.

Сперва, когда он схватил Веру за руку, ему бросился в глаза Тереха Парфёнов. Первым движением Генки было — остановиться самому и остановить Веру. Нельзя, невозможно, ни за что невозможно идти им дальше! Тревога, тревога! Надо собраться с мыслями. Почему крутихинский Гереха Парфёнов оказался здесь? Будь Тереха один, это можно было бы отнести за счёт случайности. Да, наконец, Генка мог счесть этого бородача за двойника крутихинского Парфёнова: мало ли похожих друг на друга людей на свете! Но с Терехой был и Влас. А уж Власа-то спутать ни с кем было нельзя. Генке достаточно было лишь мельком глянуть на широкое, расплывшееся лицо Власа, чтобы он сразу вспомнил бывшего кармановского батрака. Когда же Генка увидел Егора Веретенникова, он похолодел. Вихрь разноречивых мыслей закружился у него в голове. Откуда здесь также и Егор? Генка даже не мог смотреть на Егора без того, чтобы вмиг не вспомнить последнюю встречу с ним и своё бегство из Крутихи, выстрелы и крики… кусты, хлещущие по лицу… Окаянная февральская ночь мгновенно встала перед ним, и Генка содрогнулся.