Иван Машуков - Трудный переход

И неожиданно в их нестройный хор вмешался посторонний голос.

— Эх-ма, да не дома! Вот уж мне деревенщина! Куда ни попадёт — всё её домой тянет: от калачей-пряников на чёрные хлеба! Чего вы там не видали в своей Крутихе-то?!

Это подал голос ввалившийся в барак лесоруб Спирька — молодой тонкоголосый мужичонка из вербованных. В последнее время он то и дело привязывался к сибирякам, подлипал к ним. Всё сбивал собраться в артель да ехать куда-то с ним на новые стройки, за большими заработками.

Вот и сейчас он хлопнул на стол бутылку спирту и сказал:

— Пей за моё здоровье — секрет открою!

Крутихинцы выпили. Дарёное — чего не выпить. Раз человек ставит — зачем отказываться.

— Не в деревню надо ехать вам. В Камчатку — вот куда! — тонким голосом крикнул Спирька. Лицо его после выпивки покрылось красными пятнами, а глаза помутнели. — В Камчатке такие нужны — двужильные. Невода тянуть. Красную рыбу ловить. Там её столько с моря-окияна в речки прёт, что жители граблями гребут! Когда сезон, путина, — ешь доволя! Пей доволя! Деньга идёт сдельно, с улова. Тамошние рыбаки деньжищ этих не знают куда девать! И опять же спецовка не то что здесь — ботинки да ватники. Там, брат, одна спецовка капитал! Сапоги — аж до пупа, с завязками. Плащи — брезентовые с капюшонами. Полный ватный костюм… Эх, братцы, кроем всей партией! Пей моё здоровье!

— Чего-то ты больно щедрый, ай чего казённое пропиваешь? — покосился на него Парфёнов. Этот молодой мужик сразу ему не понравился — пустельга.

— Сапоги пропиваю! — покрутил головой, ловко вертевшейся у него на тонкой шее, залихватский Спирька.

— Босой будешь лес-то рубить?

— Зачем это босой? Государство спецовку даст! Новенькую… Как по закону! Рабочего человека у нас, брат, не обидят!

— Зачем же тебе давать? Опять пропьёшь.

— А и пропью! Только не здесь, а на новой стройке! Когда мне новую спецовку получать! Вот как здеся. Завтра должны мне что положено выдать, а что я с собой с Магнитки привёз, то я сейчас ликвидирую! У меня же не склад — вещевой мешок!

— Значит, ты со стройки да на стройку до первых сапог? — усмехнулся Тереха.

— Ага! Как сапоги получил — так и айда! С Магнитки на Иман, с Имана на окиян! Вот он я, весь таков! Хочу всю Расею посмотреть. За молодые годы все стройки обежать! А потом уж на одном месте стариковать буду!

— Да ты ж, значит, летун, Спирька?!

— Летун! Я летун — человек лёгкий. Я не кулак, не скопидом! Я жизнью пользуюсь, как мне дала советская власть. Всеми благами — всласть!

— А вот по шее тебе не накласть?! — встал вдруг Тереха. — Брысь от нас! Понял?

И вид Парфёнова был столь грозен, что Спирька, подхватив недопитый спирт, выскочил из барака как-то смешно, на полусогнутых ногах.

Крутихинцы долго пьяно хохотали.

Затем завели спор-разговор о несправедливостях жизни.

И по всему выходило так, что власть у нас самая справедливая, а вот люди ведут себя не так, не по справедливости. И если бы все жили как полагается, по честному труду — какая бы хорошая жизнь была!

Вошёл незаметно Корней Храмцов и прилёг на нарах. Он внимательно слушал пьяный разговор мужиков, и чем дольше слушал, тем больше злился. Никто не ругал ни власть, ни колхозы… А ведь, оставшись одни, могли бы дать языкам волю!

Ему очень нужно было выяснить — кто здесь, среди этого разного народа, может быть ему другом, кто врагом. И всё не мог увериться.

Вот этот жилистый, бородатый мужичина. Ведь это что твой медведь. Такой пойдёт ломить, только подними его… Эх, сила!

Он смотрел с завистью на Тереху и боялся подойти к нему со своей дружбой. А ну как ошибёшься? Такой ведь и подомнёт, как медведь… У него нет этого деликатного понятия, как у комсомольцев…

И в это время комсомольцы вошли в барак.

По всей стране в эти дни проводился сбор средств в фонд индустриализации страны, как писалось в стенгазете. Вот комсомольцы и пошли с подписными листами.

В барак к сибирякам пришли именно Слободчиков и Вахрамеев, потому что после горячего спора всё же решено было, что Коля должен помириться с бородатым мужиком. Выяснить его подлинное лицо как раз и поможет проводимое "мероприятие". Как он отнесётся к сбору средств в фонд индустриализации? Если настоящий кулак — постарается сорвать, будет против.

— В фонд индустриализации? Как же, читал в газетке. С нашенским вам удовольствием! — изогнулся Храмцов, доставая потёртый кошелёк и вынимая из него засаленные, помятые трёшницы. В животе у него уже не булькало. И был он тощ по-прежнему.

Скрюченными пальцами он взял перо и расписался, положив несколько трёшниц прямо на подписной лист с разукрашенным заголовком, где картинно были изображены дымящиеся трубы заводов и красные флаги.

Завидев ребят, сибиряки прекратили свой разговор, и тот самый бородач, который поднял кулачищи на Колю, вдруг, завидев его, осклабился и, растопырив руки, заорал:

— А, крестничек, сынок! Иди в кумпанию! Да иди, иди, не бойся! Не гнушайся мужиками!

— Иди, Коля, — подтолкнул его Вахрамеев, — видишь, мириться зовёт.

И Коля сделал было неуверенный шаг. Но в это время Вера, схватившись за щёки, проговорила:

— Товарищи, да ведь он пьян!

— И все они пьяны, — отшатнулся Коля.

— А ну, айда, ребята, садись с нами! — орал Тереха и делал загребающие движения руками.

— Товарищи лесорубы! — крикнула Вера, подойдя к столу и увидев кружки со спиртом. — Что вы делаете? Ведь завтра же на работу вам… Завтра не выходной!

— А ништо…

— Всю работу не переделаешь!

— Если не погулять, чего ж тогда и работать!

Оглядевшись, комсомольцы обнаружили, что пьяны не только сибиряки, но и другие лесорубы, что вваливались в двери, как мешки. Падали на пол, на нары. Иные тут же, свалившись, храпели. Другие, поднявшись, лезли с пьяными объятиями.

Завидев подписной лист, сыпали горстями мятые денежные бумажки.

— Денег? Дадим! — орал Тереха. — Ты только уважь мужика, он тебе всё отдаст. Последнюю рубаху… Выпей, выпей со мной, я тебе сто рублей дам! — тыкал он жестяной кружкой в плотно сжатые губы Коли Слободчикова.

— Нет! — отрезал Коля, — мы принимаем деньги только у тех, кто даёт сознательно… А так — нет, нет, не надо!

Оскорблённый в самых святых чувствах, он свернул подписной лист и вышел из барака. За ним выбежала Вера, и едва вылез из объятий мужиков Вахрамеев.

Всклокоченные, потные, злые, комсомольцы зашли в другой барак. И там шла пьянка вовсю. И дым, и ругань, и топот ног, и песни…

— Срыв, полный срыв всего мероприятия, — говорил Слободчиков, стоя в дверях. — И всё этот бородатый затеял! И сибиряки эти с ним заодно. Он ведь бригадиром у них… От них и пошло!

— Что мне делать? Я пропала… Не выйдут завтра на работу! — ужасалась Вера. — Уж если лесорубы начали пить… я-то знаю, что это такое!