Аркадий Крупняков - Москва-матушка

После окончания судилища Антонио, обращаясь к толпе, гром­ко заговорил:

— Вы, лодыри и дармоеды! Слышали и видели, что произош­ло здесь? Так будет с каждым, кто вздумает поднимать руку на господина. Бездельникам и обманщикам не будет пощады и впредь. Может, кто-нибудь посмеет сказать, что суд был неспра­ведливым? Я слушаю, ну!

Люди молчали.

Вдруг небо прочертила яркая молния. Тяжелый удар грома прогрохотал над площадью и заглушил грозные выкрики, раздав­шиеся из толпы: «Будьте вы прокляты, прокляты!»

...Закончен суд. Быстро опустела площадь — люди спешили по­кинуть страшное место. После полудня поднялся легкий ветер. Он пробежал по площади, поднял облако пыли, окутал избитых до полусмерти двух человек, качнул тело повешенного и умчался по­дальше в горы.

ПОЛИХА УХОДИТ В ГОРЫ

Полиха, сестра Кузьмы Летки, узнала о смерти брата в тог же день. Прямо через горы она бросилась в Скути и пришла туда к вечеру. Небо над морем было сплошь в багряных пятнах, и на этом зловещем фоне четко выделялся не менее зловещий силуэт виселицы с повешенным. Девушка подбежала к виселице, обхва­тив голые посиневшие ступни брата, забилась в тяжелых рыда­ниях. Жители Скути помогли ей похоронить брата. Она долго си­дела на холмике поникшая, но с сухими глазами. Сердце Полихи окаменело.

Когда совсем стемнело, она встала и пошла вперед, не разби­рая дороги. Ночью в горах так же, как и днем, кипит жизнь. Вот вышел и встал над обрывом горный олень. Он опустил свои рез­ные рога и осторожно глядит вокруг — нет ли где опасности. В лунном свете его красно-рыжая шерсть отливает медью.

Из каменистой расщелины выглянула, сверкнув светлой грудью, куница-белодушка: выглянула и скрылась за скалой. С горы по­сыпались мелкие камни — это дикие козы бросились в бег, испу­гавшись шороха в кустах.

Ничего не замечая, шла Полиха долиной, потом стала взби­раться в гору. Шла ровным шагом, без цели, без мыслей. Впрочем, цель у нее была: уйти от того страшного места подальше. А куда — не все ли равно. Всюду неволя, всюду смерть... Не хочется жить, не хочется ни о чем думать…

Федька Козонок и Ольга ехали из лагеря у Черной скалы до­мой.

Тропа вьется по лесным пригоркам, спускается в долины, пет­ляет по берегу холодного ручья, взбирается на горы, снова ужом сползает вниз.

Когда до ездовой дороги осталось совсем немного, впереди послышался шорох и хруст сучьев. Какая-то темная фигура не то зверь, не то человек, скользнула из-за куста и кинулась прочь. Федька остановил коня, прислушался, внимательно огляделся по сторонам. Но все было тихо.

— Ким сен?' — крикнул по-татарски Козонок.

Молчание. Он повторил вопрос по-фряжски и снова не получил ответа. Помедлил малость, обернулся к Ольге:

— Зверь, однако.

— Гукни еще раз, Федор,—посоветовала Ольга, но тут кусты раздвинулись, показалось чье-то лицо, блеснули наполненные стра­хом, широко открытые глаза.

— Это жёнка! — вскрикнула Ольга. Девушка, прятавшаяся в кустах, порывисто выбросила руки вперед и с возгласом «Люди добрые, русские!», упала без сознания на влажную траву.

Федька соскочил с коня, поднял упавшую и вынес на поляну. Ольга спешилась и тоже захлопотала около девушки.

Вскоре девушка очнулась. Она молча вглядывалась в лица окружающих ее людей, а глаза спрашивали: «Скажите, кто вы — враги или друзья?» Ольга поняла этот немой вопрос и тихо сказала:

— Русичи мы. Пусть тебе не будет с нами боязно, не обидим тебя.

— Что ты делаешь в лесу-то? — спросил Козонок.

— Иду,— тихо ответила девушка.

— Куда?

— Куда глаза глядят-

— Зовут как, откуда?

— Полиха я, из Скути. В неволе с Кузьмой, братом, была.

— Брат где?

— Повесили его.

— А ты?

— Я пошла вот...

— Да ведь поймают, убьют, как беглянку.

— Все одно конец,— девушка сказала это равнодушно.

— Эх, что же нам делать с тобой, Полиха, девка беглая? — со вздохом сказал Козонок.

— Оставьте здесь. Умру я.

— Негоже оставить-то. Да и взять некуда. Эти Гуаски — хо­зяева твои — прямо звери. Узнают про тебя, живьем проглотят.

Один из слуг подошел к Ольге, шепнул ей что-то.

— А ведь верно!—оживилась Ольга. — Про ватагу мы забы­ли. Кашу варить умеешь?

— Дома варила.

— Ну и добро. Мы пока отдохнем, а тебя слуга проводит в лес к хорошим людям. Скажи, Ольга послала. Будешь им кашу варить, порты мыть и чинить, за табором следить. Иди, иди — там воля!

СВАТОВСТВО ТЕОДОРО ДИ ГУАСКО

На другой день после суда к Никите пожаловал нежданный гость—Теодоро ди Гуаско. Никита велел провести гостя в горни­цу, в ожидании его сел на лавку в переднем углу.

— Хозяину дома слава! — проговорил, входя, Теодоро. — Синьору Никите я принес свое сердце.

— Рад гостю,— ответил Никита и указал Теодоро на плетен­ный стул, что стоял около стола.

— Синьор Никита, вероятно, меня не знает. Я — Теодоро ди Гуаско.

— Слыхать слышал, а вижу в первый раз. Я рад твоему при­ходу, благородный ди Гуаско.

— Дело, которое привело меня в ваш дом, очень деликатного свойства, и я не знаю, с чего начинать.

— Начинай с дела,— посоветовал купец. — Я пойму.

— У вас есть прекрасная дочь, синьорина Ольга.

— С ней что-нибудь случилось? — тревожно спросил Никита.

— Я, право, не знаю. А разве она еще не приехала?

— Откуда ты знаешь, что она в отъезде?

— Я видел ее в Карасубазаре. Мало того — мы туда ехали вместе.

— Ну и что она?

— По-моему, она там купила какого-то особенного невольни­ка, потом хотела купить еще одного. Но это… это ей, кажется, не удалось... Теперь о деле,— Теодоро замялся, потом решительно проговорил: — Я люблю вашу дочь, синьор Никита. Очень люблю. Хочу ее взять в жены. Вот и все мое дело.

— Без венца?

— Зачем же? Мы обвенчаемся.

— Где?

— В православной церкви.

— Но ты, я знаю, католик.

— Да, но я приму вашу веру. Я уже договорился с православ­ной церковью.

— А твой отец, братья, ваша церковь? Как они посмотрят на

это?

— Сначала, синьор Никита, я хотел бы иметь ваше согласие и согласие синьорины Ольги. Что толку от того, что я заручусь сог­ласием своей семьи, если вы будете против.

— Сие верно,— сказал Никита и долго молчал, обдумывая не­ожиданное предложение. Отдать Ольгу в семью с чужой, ненавист­ной верой было немыслимо. Нет слов — дом ди Гуаскс богат и знатен, но разве обретет его дочь счастье среди людей бесчестных, злобных и коварных. Но отказать — значит обидеть, озлобить са­молюбивых генуэзцев. Тут надо ответить подумавши.

— А она тебя любит?

— Я не говорил с ней... Но вы старый человек и знаете, что сердце девичье — воск. Стерпится — слюбится.

— Нет, Теодоро. Неволить дочь я не буду. Если она пожелает быть твоей женой — я не откажу. А если нет — извини. Все зави­сит от ее воли.