Лидия Реттиева - Игра

Мой приезд сюда – это, несомненно, событие, бросившее вызов самой себе. «Интересно, откроется ли для меня здесь что-то новое в связи с личностью дарителя?» – думала я, продолжая изучение дома. Мне не давала покоя мысль о том, что это случайное совпадение чужих обстоятельств с моими вовсе не случайно. Это скорее похоже на запланированную, подстроенную случайность. Здесь много времени было потрачено на организационные вопросы и формальности.

Поужинав на ходу, я привела себя в божеский вид, причесалась, подвела глаза и даже брызнула на джемпер немного духов – это помогает мне собраться – и вернулась в кабинет.

Передо мной было сердце дома – письменный стол хозяина.

Свет зеленого стеклянного абажура настольной лампы приятно успокаивал. Но я все равно долго собиралась с духом, прежде чем решилась открыть самый большой ящик стола с врезным замком, из которого торчал ключ вместе со связкой других ключей. Тайна может вот-вот раскрыться. Страх раскрытия тайны был еще хуже, чем страх перед неизвестностью.

Выдвинув ящик, я увидела несколько папок с бумагами. Очечник из дорогой крокодиловой кожи, который, видимо, использовался как пенал, потому что в нем я обнаружила отточенные карандаши, точилку, несколько шариковых ручек и наполовину истертый двухцветный сине-белый ластик. Рядом с очечником лежали ножницы, линейки, коробочка со скрепками, бутылочка с клеем, старые мужские наручные часы и много другой мелочи. Ничего такого, что могло представлять для меня интерес. Вынув связку, я стала подбирать ключи к другим ящикам. У каждого ящичка был свой ключ. Один за другим открывала я их – и во всех была абсолютная пустота. Кроме одного, первого ящика слева. Выдвинув его и уже не надеясь увидеть ничего кроме чистого дна, я привстала со стула от неожиданности. Я встретилась взглядом с собой. Я, которая всегда стеснялась себя и уклонялась от камер, и вообще не любившая фотографироваться даже с родственниками, откуда вдруг это? Портрет в полный рост, черно– белый в формате больше А4, в рамке и под стеклом. Я не помнила себя такой. А на этой фотографии я была такая, какой чувствую себя, какой хотелось бы быть. Судя по всему, это было снято в холодное время года; серый мохеровый пуловер, который я сама связала, хорошо сидел на мне, подчеркивая то, что мне хотелось подчеркнуть. Светло-серые цвета неба брюки тоже сидели на мне, можно сказать, идеально. Такого же цвета сапожки с отворотами были легки и изящны. Даже на фотографии было видно, что шаг мой легок, хотя я и опиралась на трость, на снимке оставившую за собой легкий шлейф. Это удачный миг был выдернут из серии кадров, снятых, когда я шла по галерее Дома печати, видимо, возвращалась к себе в редакцию из типографии. Кого я могла видеть перед собой, что так искренне улыбалась? Это первая фотография, на которой я себе нравлюсь. Кто же этот фотограф, сумевший уловить момент, когда я счастливая, с такой легкой, едва заметной, сдержанной улыбкой на лице, ступаю навстречу. Странно, кому я так улыбалась? И как я не заметила камеры? Судя по всему, это произошло в тот самый день, когда в Доме печати были болгарские фотожурналисты и у стенки рядом с входом в корпус, где находилась наша редакция, стояло много штативов с современной фотоаппаратурой. Профессионалу, конечно же, ничего не стоило сделать это. Но как эта фотография оказалась здесь?

Рамка совершенно новая, явно сделано недавно, для меня. Что ж, это действительно прекрасный подарок. Он мог означать лишь одно – знак хорошего расположения ко мне. Ошеломленная открытием, я вышла на улицу остудить свою разгоряченную душу. В ящике лежало еще какие-то вещи, но я решила оставить это на потом. Мне достаточно было этого откровения.

Уже позднее, укрывшись в своей кровати под ворохом одеял, я думала о человеке, возможно, из-за которого я и приехала сюда.

Что я знаю о нем?

Ничего, мне о нем почти ничего не известно. Я не знаю, кто он, мне не известно ни его имя, ни возраст, не говоря о национальности, месте проживания и роде деятельности. Случается же такое! Человека, который в течение многих лет то появлялся, то исчезал из моей жизни и незримо присутствовал во всех моих важных делах, следил за мной, в непонятной мне манере заботился обо мне; появись он где-нибудь поблизости, но не тогда, когда он стоит в характерной для него позе, слегка наклонив голову, и в привычной для меня обстановке возле моего дома или на шоссе рядом со своей машиной, а среди людей, в транспорте, в кафе – я не узнаю его. Я просто чувствую его и вижу, вероятно, тогда, когда он сам того желает. Когда мы были моложе, он специально экспонировал себя, привлекая внимание к себе своей машиной: сигналя, скрежеща тормозами, утюжа шоссе взад-вперед до тех пор, пока я не показывалась в окне. Я смогу узнать его лишь по повороту шеи, со спины, она у него вытянутая, с тонкой талией и широкими покатыми плечами, спина спортсмена-многоборца, по его красивому затылку и ежику его седых волос.

Я вижу его тогда, когда он сам этого желает. Один лишь раз я заметила его раньше, чем он успел высмотреть меня в толпе. И по тому, как он внутренне встрепенулся, когда почувствовав на себе мой взгляд, повернул голову в мою сторону и, встретившись со мной взглядом, я поняла, что это было для него неожиданностью, и впервые заметила в выражении его лица, обычно никогда не отражавшем никаких эмоций, совсем никаких, что и пугало, и раздражало, еле заметную растерянность, быстро сменившуюся на легкую тень недовольства, скорее всего, недовольства собой.

Те, кто его видел, отмечали отсутствие на его лице выражения: никаких эмоций – ни отрицательных, ни положительных, никакой эмоциональной окраски. Но, однако, и пустым его взгляд нельзя было назвать.

Много лет я считала его бесчувственным и, как и сейчас, не понимала мотивов его поведения и интереса ко мне, проявляемого в очень необычной форме. В такой необычной, что поначалу я даже боялась за свою жизнь и обращалась за помощью к друзьям, в милицию, к криминалистам, психологам. Даже к кинологам, потому что не только люди, но и моя собака странно вела себя, когда мой таинственный незнакомец оказывался где-то поблизости.

С годами, он, кажется, подобрел ко мне. Меня приятно поразило и помогло собраться с силами его своеобразное выражение соболезнования мне в связи со смертью моей мамы. Само его появление было большой неожиданностью для нас. Он долго не показывался в наших краях. Может, он и был где-то рядом, но меня не беспокоил, зная, как трудно было мне в течение очень продолжительного времени.

Утром, в день похорон матери, я стояла раздетая посреди спальной комнаты и чувствовала, что не в силах даже одеться. Но ведь кому как не мне надо было быть в этот час опорой для своих близких. И вдруг меня позвал муж. Я уже по голосу поняла, что случилось что-то необычное.