Андрей Олех - Безымянлаг

– Стой, – скомандовал вохр в голове колонны и громко позвал дежурившего на объекте бойца по имени. – Братишка, принимай этап, опять мудозвон не дает конвой закрыть.

– У тебя немного?

– Двадцать четыре, все смирные.

– Ну, веди сюда, насрать, – отозвался дежуривший вохр. – Чего спасибо, давай махорки отсыпь.

Седой зэк пробился в начало колонны и, обойдя кучи земли, спрыгнул в метровой глубины котлован. Там вокруг костра на кирпичах сидели зэки. Вохр, принявший новеньких, спрыгнул вниз и сел рядом с ними к огню. По одному вооруженная охрана – почти всегда люди, их чем больше, тем они злее.

– Не разбредаться, сидите ждите, – приказал вохр колонне. – Скоро лопаты привезут.

– Второй день везут, – сплюнул в костер один из зэков, сидевших вокруг огня.

– Мужики, можно к вам погреться, совсем рук не чувствую? – спросил здоровяк из колонны.

– Ты дровишки поищи да погрейся, – ответил ему мрачного вида зэк с густыми черными бровями.

– Так нам сказали, костры не положены, – возразил заключенный с крестьянским выговором.

– На не положено хуй наложено.

Круг, включая вохра, лениво засмеялся.

Колонна новичков обступила группу у костра. Огонь их, конечно, не грел, но просто смотреть на маленькие язычки пламени было уже теплее. Местные зэки получили дополнительную защиту от ветра и не гнали их, только молча щепили доски, подбрасывая лучинки. Седой зэк закурил, стараясь пустить больше дыма.

– Оставь докурить, – повернулся к нему сидевший у костра заключенный.

– Дам папиросу за пайку, – ответил седой зэк.

Предложение было заманчивым. Сидевший к нему ближе всех заключенный встал на ноги и после долгих манипуляций с подкладкой фуфайки достал кусок хлеба. Седой отдал докурить здоровяку и, протянув папиросу, совершил обмен.

– Ни хера себе, откуда такая роскошь? – аккуратно пряча папиросу под шапку, с интересом спросил зэк.

– Это Дед какому-то блатарю местному руку сломал, – с гордостью отрекомендовал седого зэка здоровяк, благодарный за окурок.

И видя, что ему не верят, обернулся к колонне за поддержкой. Многие в толпе утвердительно закивали.

– Ну, садись тогда рядом, Дед, – уступая место на кирпичах, сказал зэк.

– На блатного ты не похож, на коммуниста тоже, кем был до лагеря? – спросил хмурый заключенный с густыми бровями, бывший, по всей видимости, десятником.

– Детей в сельской школе учил. – Седой зэк дожевал хлеб и вытянул руки к огню.

– Не пизди, – рассмеялся десятник, и все вокруг заулыбались, предвкушая интересный разговор. – А руки ломать тебя дети научили?

– На фронте в пятнадцатом году научился, – сухо ответил седой зэк.

– Откуда прибыли? – видя, что разговор в эту сторону не пойдет, спросил десятник.

– Я с Сибири, остальные не знаю. Шесть лет там тайгу топтал, осталось всего девять.

– Здесь столько не живут, – отозвался десятник, с треском отламывая щепку от доски. – С голоду ноги протянешь, начальник участка – мудозвон, одно слово. Как вопрос задашь, сразу лекция о международном положении, а лопаты второй день на участок привезти не может. Нет нормы – нет еды. Пока котлован не выроешь, на другой объект не переведут, а чем мне рыть?! Зубов своих не осталось.

– Так сами лопаты возьмите, – отозвался крестьянин из колонны новеньких.

– А нельзя зэку с лопатой по лагерю передвигаться, – буркнул десятник, и сидевший рядом вохр авторитетным кивком это подтвердил. – На лесобазе, говорят, одна бригада две недели топоров ждала, кору жрали… Чем людей мучить, лучше б сразу к стенке поставили.

– А вы прокурору маляву накидайте на начальника участка, – подал совет крестьянин.

– Ты вот, видать, и накатал, раз здесь оказался. И покумекай, что лучше: здесь в яме жопу на пустое брюхо морозить или в Елшанском карьере киркой махать. Заебись им там, наверное, раз оттуда не возвращаются. А хочешь, езжай по такой погоде лед на Волге колоть, а если воду холодную не любишь, вставай к печи гофманской, там жарче. А начнешь голос подавать, так тебе бригада Берензона кровь шеей пустит. Да пошло оно все! – Слова у десятника кончились, глаза слезились от дыма или красноречия.

– Ладно тебе, не распаляйся, у костра сидеть – не мешки ворочать, – безуспешно попытался разорвать тяжелую тишину зэк у костра. – Вечереет уже, скоро ужин.

– Пустой, – отозвался кто-то.

– Говорят, на фронте всем водку дают и папиросу, – мечтательно протянул молодой парень без передних зубов. – И жрать перед боем. А пуля влетит – и хер с ней, едешь в медсанбат к сестричкам. Расскажи, Дед, как ты с немцами при царе воевал?

– А вот как ты рассказываешь, – охотно ответил седой зэк. – Только знаете, если товарищ в бою пал, мы его из списков не сразу вычеркивали, чтоб нам больше водки и сестричек досталось. У вас так не делают? А то, может, есть у вас свободное место на ужин?

– За три папиросы найдется, – мгновенно вышел из оцепенения десятник.

– Могу дать одну, а за три я в ресторан схожу.

– Сходи, – якобы безучастно бросил десятник, но глаза его горели азартом.

– Проходили мы мимо столовой, квашеной капустой несло. Ты как две тарелки этой баланды в себя вольешь, пойдешь по лагерю – отрыжка начнется. Вот тут и подумаешь, надо закурить, а будет нечем, – обратился седой зэк к десятнику, и все взгляды переместились обратно, в ожидании ответа.

– Жалко мне тебя, Дед, укуришься на пустой желудок… Две за постные щи, – со смехом ответил десятник.

– Одну и одну на выходе вместе раскурим, чтоб отрыжку отбить.

– Ушлый ты, Дед, так, глядишь, и еще девять лет отмотаешь.

– Раньше выйду. Я и с войны раньше успел. Когда последнего товарища убили, я вместо него в гроб лег и молчал всю дорогу, пока домой…

– Конец смены, на развод! – проорал голос где-то рядом в темноте.

– Давайте стройтесь, бабоньки. Наворковались, – вскочил вохр. – Все мои здесь? А ты, Дед, строй свою колонну, после нас пойдете, я за вас отчет не несу.

– Я у вас бригадиром не нанимался, – сказал седой зэк товарищам по колонне и жестом пригласил следовать за ушедшим вперед конвойным.

– Чья бригада? – окликнул их лейтенант вохр на выходе со строительного участка.

– Ничья, сегодня этапом прибыли, еще не распределяли по бригадам, – заговорил седой зэк, понимая, что иначе они не успеют на ужин.

– Как так, вашу мать!

– Не могу знать, гражданин начальник, руководство с участка отослало на работу сразу по прибытии.

– Без разнарядки, конечно. Сколько раз на него можно жаловаться, – лейтенант выглядел скорее расстроенным, чем злым. – Сколько вас было?

– Двадцать четыре, гражданин начальник.

– Сколько сейчас?

– Двадцать четыре, гражданин начальник.

– Встать ровно, пересчитаю. – Лейтенант, не всматриваясь в лица, шевелил губами, считая про себя. В конце рот его дернулся, а глаза вспыхнули, он прошипел: – Двадцать три, сука.