Александр Вин - Жена странного человека

– Это понятые?

– Да.

– Заносите их в протокол и приступайте.

Милиционеры разбрелись по комнате, принялись вытряхивать посуду из шкафчика, книжки с полки, бельё из комода.

Мама, заплаканная, подхватила отца, оттащила в сторону, прислонив к стене, принялась лить воду из ковшика ему на голову.

Большой милиционер снял фуражку, задумчиво, с заметным звуком, почесал пальцем себе макушку. В сильных размышлениях повернулся было на каблуках вправо, влево, сделал даже два неуверенных шага к печке. Но тут же остановился, словно что-то внезапно вспомнив, и ринулся к двери. Вытянул руки вверх, пошарил ими, обеими, одновременно, по-над верхним косяком, застыл недоумённым движением, ещё сунулся туда же, но уже глубже, сильными ладонями…

– Тащи стул, чего стоишь! Топор у кого-нибудь есть?!

Затрещал косяк, когда большой милиционер, взгромоздившись прямо в грязных сапогах на чистый стул, принялся отдирать топором дверную доску от стены.

– Нет… И здесь нет. А где же…?

С той минуты, как его разбудили внезапным шумом, Гого стоял на коленках у занавески. Молчаливые слёзы и прозрачные сопли не побеждённой вовремя болезни смешивались на его щеках, на подбородке, ещё сильно щипало под глазами, но он продолжал неотрывно смотреть на происходящее в комнате.

Не в силах понять сложность ситуации, большой милиционер, отдуваясь, сел на стул, принялся вытирать крупную голову носовым платком.

– Ну что? Обещал же ведь, что всё нормально будет… Как же так случилось-то, любезный? Недоработочка, что ли?

Большой вскочил, с шумом отодвинул стул.

– Никак нет! Всё было готово! Не понимаю… Всё ведь перерыли. И эти ведь были все на работе…

Чёрный человек с укоризной качнул шляпой.

– Ну, ну… Посмотрим, разберёмся. За вещдоки ответишь по всей строгости, под свою же ответственность брал.

Нечаянно шевельнулась занавеска под руками Гого.

Большой милиционер посмотрел ему прямо в глаза, улыбнулся, поманил пальцем.

– Оставь ребёнка, гад! Мужика, сволочи, изуродовали, теперь за мальчишку принялись! Чем хоть ребёнок-то вам не потрафил?!

Мама первой бросилась к Гого, размахом отдёрнула занавеску, схватила его в охапку.

– Смотрите, как испугали-то! Насмерть ведь! Сколько годов рос ведь парень, ни разу в жизни под себя не ходил, а тут, смотрите, батюшки родные, обмочился…

Растрёпанная, всё ещё в толстом платке на плечах, мама голосила, прижимая его к себе, застывшего от стыда и молчаливого.

– Ищите чего где хотите, везде, всё коробьте, а сына я вам не отдам!

Гого ровно, как столбик, встал около мамы на пол, в носках, в мокрых между стиснутых ног синих ситцевых шароварах.

Большой милиционер недоверчиво освободил подол его фланелевой рубашонки, умело вздёрнул руки Гого вверх, провёл под ними ладонями.

Чёрный, в шляпе, кашлянул, брезгливо поморщился, стараясь не глядеть в их сторону.

– Ладно, ладно, без истерик только тут мне… Понимаете же, сегодня не прежние времена. Справимся и так. Соседей вон к окнам сколько понабежало…

К темноте милиционеры управились.

Кровати, и мамину с отцом, и ту, на которой с самого детства спал Гого, они переворачивали несколько раз, пододеяльники разорвали, вата из подушек серыми грудами валялась на голых полосатых матрацах.

Большой милиционер к вечеру вконец упрел бесполезностью поисков и очень часто наклонялся к своему чёрному начальнику, краснея обширным и давно уже потным лицом.

Наконец тот сильно хлопнул ладонью по столу.

– Всё! Хватит.

Решительно встал, усмехнулся в сторону большого милиционера.

– С утра – ко мне. С объяснениями по поводу провала операции. Молчать!

И грузовик, и чёрная легковушка скоро уехали.

Кочегар с женой ушли.

Посреди выстуженной, разорённой, комнаты остались только они: мама, Гого и отец.

Отец – в крови напоследок, на прощанье, разбитого ему милиционерами лица.

Мама – в слезах, с затёртым жалобным взглядом.

Гого – рядом с ними. Застывший холодным тельцем, с вытаращенными неподвижно голубыми глазами, он так и стоял, напрягаясь стиснутыми в коленках ногах.

– Ну и что теперь? Как жить-то?! Вечно, что ли, такие истории продолжаться с нами будут?

Мама говорила негромко, а отец всё никак не мог отодвинуться от стены и встать рядом с мамой в полный рост.

– Ну, ты, мать…, ты, это самое…, не волнуйся, особо-то… Я и сам, честно говоря, не в курсах, чего они набросились-то на меня, с какой такой стати…

– Чего, чего… Толстомордому этому, начальнику милицейскому, я ещё с первого раза приглянулась! Вот он и старается тебя снова куда подальше упрятать…

С веником в руках мама выглядела мирно, но от её слов Гого снова сильно зарыдал.

– Мама, мамочка, не надо так! Папа…!

Отец нахмурился, посмотрев на то, что стукнуло об пол у ног Гого.

Из той самой шароварной штанины, из левой, с разорванной внизу резинкой, выпал нож.

Красивый, с разноцветной ручкой.

– Вы только не ругайте меня, ладно?! Мамочка, я ж нарочно описался, я же не просто так, вы только не ругайте меня, ладно, я сам его взял… Я просто хотел поиграть…, папа, потом на место положить… Тебя же не из-за этого ножика милиционеры били, правда же, не из-за него?! Я думал, что большой милиционер тебе подарок приготовил, а потом я спал, а он рассердился… Я боялся, что меня в милицию заберут, если признаюсь про ножик-то, а потом в тюрьму посадят… А я не хочу в тюрьму, не хочу на левый берег! Я же только поиграть, папочка, мама… Я и описался нарочно, чтобы меня не обыскивали, чтобы ножик не нашли! Простите меня, пожалуйста…! Ма-а-ма…

Ещё недавно казалось, что слёзы в их семье на сегодня уже закончились, но Гого ревел с такой силой, что отец всё-таки с трудом поднялся с пола, подковылял к окну и плотней прикрыл не до конца разбитую форточку.

– Тихо ты! Тише…

Отец нагнулся к Гого и, неловко приобняв, сел у его ног.

– Этот нож-то, что ли?

– Д…, да…

– Не реви ты! Говори толком! Откуда он у тебя в штанах-то образовался?

Гого никогда не врал отцу, ни слова не придумал и на этот раз.

После его рассказа залилась слезами уже мама, скрипел зубами, тихо матерясь в сторону от сына, разъярённый подлостью милиционеров, отец.

– Ты хоть понимаешь, шпингалет, что от срока меня, от немерянного, своими мокрыми штанами сегодня спас?!

Уже поздно, отходив большими шагами по скрипящему полу и навздыхавшись, отец начисто умылся, а мама после всего вволю намазала его зелёнкой.

Родители легли, погасили свет.

Гого не спал.

Отец тоже вставал покурить в прихожей.

Возвращаясь, встал возле Гого, высокий, в трусах, в майке.

– Вижу, не спишь… Переживаешь? Да-а, уж…

Помявшись, отец присел на край кровати к Гого.