Александр Вин - Жена странного человека

Потом, уже зимой, мама и Гого угорели.

В конце декабря навалило снега, да и морозы пошли тогда один за другим, длинные, по несколько дней, и значительные по суровым температурам.

Городское радио по утрам часто передавало, что в школу в этот день младшим классам ходить не надо, печка остывала часто, топить её, чтобы флигель не выстывал, приходилось постоянно.

Отец ещё с осени привёз откуда-то пять кубов удивительных берёзовых брёвен, и они с мамой за два дня распилили их все.

Страшно и красиво отец тогда кричал, замахиваясь топором на приготовленные чурбаки, разваливая их на одинаковые, звонкие, полешки, а Гого метался у него под руками, собирая полешки и выстраивая из них ровные бело-жёлтые поленницы.

И мама, и Гого любовались тогда на отца, весёлого, сильного, жилистого своим высоким и ловким телом.

…Угорели-то они по маминой оплошности.

Ждала она весь вечер отца, приготовила щи из серой капусты, закутала кастрюлю старым ватным одеялом, между делами подбрасывала дровишки в печку. Потом, когда всё почти прогорело, мама, сберегая тепло, закрыла вьюшку, ненадолго, правда, всего на полчасика, а сама нечаянно задремала…

Гого очнулся тогда от снега на лице, от холода за воротом рубашки.

Отец, возвратившийся поздно, заполночь, сразу же почувствовал в доме сильный печной угар, и по очереди, нисколько не медля, выбросил их с мамой прямо во двор, в хрусткий пушистый снег.

Уличный фонарь за забором светил жёлтым, Гого долго стоял на коленках, трясся, его рвало, в голове гудело, на языке было кисло. Мама лежала в снегу рядом, на спине, с закрытыми глазами, раскинув руки, и молчала, отец ревел над ней, часто бросая маме снег на щёки и матерясь.

Сбежались соседи, женщины плакали.

Кто-то вызвал «скорую»…

Зимой ещё раз приезжало к ним в засаду много милиционеров, знакомый большой начальник всё так же шутил, часто называл маму красавицей…

Отец сердился.

Он, этот милиционер, приходил и ещё, днём, один, без подчинённых, угостил тогда Гого маленькой шоколадкой, спрашивал, когда мама приходит с завода, где сейчас отец. С улыбкой походил по комнате, поскрипывая сапогами, внимательно посмотрел на посудный шкаф, потрогал чехол на швейной машинке.

Прошло некоторое время, Гого скучал дома, нечаянно простудившись в самый разгар весенних каникул.

За занавеской, в мамином углу, было тепло и тихо, после микстуры, честно и вовремя отмерянной Гого для себя из липкой бутылочки, приближался медленный сон.

Гого укрылся с головой одеялом.

Тишина, пот на шее, чешутся ноги в грубых шерстяных носках, но нужно обязательно терпеть, он же обещал маме…

Коротко стукнуло что-то на пороге с улицы.

Показалось?

Поскрипел, поцарапался, большой внутренний замок на дощатой двери. Не как ключом…

Медленные, осторожные шаги.

Так никто у них не ходит. Да и дверь-то вроде должна быть заперта на крючок, Гого обычно сам набрасывал его, провожая утром на работу маму…

Крючок не звякнул.

Гого сжался, глубже спрятал голову под одеяло.

Шаги.

Раздаются ровно, тяжело, обувь стучит по доскам пола подкованными каблуками.

Человек подошёл к окну…

Постоял.

Опять к двери, но не уходит…

Ущипнув краешек одеяла, Гого немного стянул его, освободив один глаз. Сквозь щёлку в занавесках стало видно полкомнаты.

Милиционер. Большой.

О чём-то думает, руки за спиной, смотрит по сторонам.

Улыбнулся по-доброму, с хитрецой. Достал из своей полевой сумки что-то в белой тряпочке и, привстав на носки, положил узкий свёрток на верхний косяк двери. Отошёл, пристально посмотрел на дверь, поочерёдно наклоняя голову то к правому плечу, то к левому. Ещё раз улыбнулся, негромко кашлянул, потёр руки и вышел.

Сон тоже пропал.

Гого вскочил с кровати, отбросив большое одеяло, и, прямо в носках, побежал по холодному полу за стулом. Росту с подставкой хватило, он сразу же нащупал пальцами за доской косяка, в неглубокой пыльной щели, тугую тряпичную вещицу.

На клеёнке стола нетерпеливо размотал свёрток.

Нож.

Красивый, с полосатой, из разноцветных пластмассовых стёклышек, рукояткой.

Взрослый нож, никакой и не хлебный, нет, из мальчишеских разговоров Гого уже знал, что за желобок такого кровостока могут ведь и срок дать…

Испачкан в чём-то тёмном и липком. Но красивый!

Наверно, большой милиционер мириться к отцу приходил, подарок принёс.

Здорово!

Они теперь с отцом будут обязательно в походы с таким-то ножиком ходить!

Гого помахал ножом перед зеркалом, ловко нападая сам на себя.

А может отец его кому-нибудь по дешёвке продаст, он же в походы не ходит…

«Лучше бы мне подарил…»

Такой нож метать можно, он, наверно, специально сделанный, для метания во врагов…

«А если будет маму обижать или меня ещё раз за ухо дернет, я его убью».

Гого уснул. Померял себе температуру и уснул. С ножом под подушкой.

…Хохотали, оседлав громадных и скользких китов, полосатые, с большими мускулами, весёлые матросы; рядом с ними, рассевшись на солнечных брёвнах, курили толстые папиросы бородатые плотогоны – люди с хитрыми лесными глазами. Индейцы ехали на жёлтом поезде…

Река блестела как длинный золотой ремень, а он скользил по ней долго-долго, размахивая руками, переворачиваясь с живота на спину, кувыркаясь, чихая и смешно щурясь от горячего всеобщего сияния…

Отец и большой милиционер дрались по-настоящему.

Милиционер всё старался сильно пнуть отца сапогом в живот, а отец, уворачиваясь, держал одной рукой противника за воротник гимнастёрки, и раз за разом бил его жёстким кулаком по белым, сквозь разбитые губы, зубам.

Их разнимали, с грохотом упали на пол два стула, звякнула мелким стеклом оконная форточка, у какого-то милиционера выпал под ноги автомат.

– Стоять! Стоять, я сказал!

Человек в круглой шляпе и в чёрном пальто выхватил откуда-то изнутри одежды, из-под рукава, пистолет и выстрелил в потолок.

– Стоять, сволочь!

И изо всей силы ударил пистолетом отца сзади по голове, над шеей.

Отец медленно опустился на колени.

Сразу же стало тихо, только стукали часы на стене и, закрыв лицо уличным тёплым платком, в ужасе всхлипывала мать, молча стояли, вытянувшись по стене, соседи, кочегар со своей хромой женой.

– Где?

Чёрный, в шляпе, схватил отца за волосы, дёрнул его голову вверх.

– Где нож?!

– К-какой? К-какой нож…?

Отец старался увидеть всех, но глаза, красные от боли и крови, как он ни старался, не могли смотреть выше стола.

– Здесь где-то и нож его, и всё другое. Уверен! Товарищ подполковник, разрешите приказать обыскивать помещение?!

Большой милиционер уже обтёр себе лицо кухонным полотенцем и стоял перед тем, чёрным, в шляпе, навытяжку.