Елена Вернер - Купальская ночь

Она не подумала о том, как это может смотреться со стороны: девушка приходит домой под утро, а проснувшись далеко за полдень, первым делом стирает в сарае свое платье. Ей все это просто не приходило в голову. Она склонилась над корытом и терла ткань костяшками пальцев, одновременно и желая вернуть первоначальную чистоту, и боясь безнадежно испортить нежную ткань. И тут ее озарила вторая ужасная мысль за утро, от которой корыто чуть не опрокинулось со скамьи.

Туфли.

Мамины удивительные босоножки на каблучке! Так давно желаемые, так нещадно натиравшие ей ноги. Так незаслуженно оставленные под кустом репейника у пыльной обочины. Страшно подумать, что с ними сейчас. В лучшем случае покрыты слоем пыли от проезжающих машин, в худшем… у них уже новая хозяйка.

Быстро достирав сарафан, Катя повесила его на веревке, протянутой через двор, и пулей вылетела за калитку. Она лихорадочно соображала, где тот двор, в котором все еще не дозрели те расчудесные яблоки. Поворот направо, прямо, через две улицы снова направо. Солнце пекло макушку и плечи, она вся покрылась липким потом и пылью. Это невыносимое чувство, когда очень хочется все исправить. Когда знаешь точно, где потерял дорогую тебе вещь, и мчишься на место с одной-единственной мыслью – только бы успеть, только бы никто не взял, не заметил! А потом ходишь взад-вперед, всматриваясь в траву, в какие-то соринки, случайный мусор, умом понимая, что свою-то вещь видно еще издалека – но все еще надеясь. И вглядываешься снова, и снова, и мысль уже другая: «Да ладно! Этого же просто не может быть. Да невозможно было это потерять, просто невозможно! Я, видимо, куда-то не туда смотрю. Сейчас еще мгновение, и я наткнусь…» И не натыкаешься.

Катя смотрела на огромные лопухи, темно-зеленые, забрызганные давно высохшей грязью. Ей казалось, что придорожная пыль все еще хранит отпечаток ее пяток, как ее ступни все еще помнят ее мучную мягкость. Но под лопухами не было ничего. Ничегошеньки. Она все с таким же очумелым неверием заглянула под каждый лист, и еще раз, будто это были не босоножки 36 размера, а серьга или колечко. Но не нашла – ни того, ни другого, ни третьего.

Она брела на улице и чувствовала себя, как когда-то во втором классе. Пока Алена была на работе, Катя случайно отбила край у зеркала в трюмо. И сидела, вжавшись в продавленное кресло, думая – как сказать маме. Она мысленно начинала объяснять раз за разом, меняя местами слова, придумывая какие-то фантастические версии и оправдания случившегося. Даже пыталась написать свое объяснение на бумаге, чтобы просто сунуть маме в руки, когда та переступит порог, но не совладала с правописанием. И внутри все время было это тоскливенькое, хныкающее чувство. И разбитое зеркало оказывалось уже не разбитым зеркалом, – ерундой, в сущности, – нет, оно становилось целым катаклизмом, катастрофой, за которую ответственна только Катя и больше никто. Так девочка просидела до самой темноты, декабрьской и потому ранней…

Катя добрела до калитки и с тяжелым сердцем зашла в дом. Она, наверное, не боялась уже Алены и того, что Алена скажет, прежде всего потому, что Алена редко в чем-то ее упрекала. Но босоножек ей было жаль. Она вспоминала себя вчерашнюю, такую непривычную, воздушную, и ей казалось, что, не будь она обута в те сказочные мамины босоножки, Костя не оказался бы с нею на берегу, у костра, на темных улицах Прясленя. А теперь она их потеряла. И Костя, видно, на нее тоже больше не взглянет, ведь у него – вовремя вспомнила она – есть Женя Астапенко. Старше, красивее и опытнее…

Катя прикрыла дверь своей комнаты и упала на кровать. Если бы могла, она бы заснула, но даже это было ей не под силу. Она ворочалась, кусая угол наволочки, и собиралась заплакать. В саду от жары удрученно замолкли птицы. В такой духоте плакать было бы совсем невыносимо.

Она отбросила подушку и подошла к окну, чтобы, наконец, закрыть ставню, хотя это уже было бесполезно. Сердито отдернула штору, и ее сердце тут же ухнуло вниз от неожиданности, а потом радостно затрепетало маленькими птичьими крылышками. На подоконнике, аккуратно составленные вместе, ждали босоножки. Только один человек мог принести их сюда. Он вернулся, когда утро уже властвовало вовсю, а сама Катя ворочалась во влажных простынях и снах. Он поставил босоножки на подоконник, прислушался к ее тихому сопению из-за задернутой занавески, и в уголках его губ поселилась улыбка.

Увидев это так, будто все произошло на ее глазах, она стала воздушным шариком, ниточка, связывающая ее с землей, истончилась, и теплый восходящий поток стал возносить ее выше и выше.

После обеда Алена варила варенье из вишен в большом тазу. Ягоду она собрала еще поутру, до жары. Рядом с ней Катя, с ногами взобравшись на табуретку, шпилькой вытаскивала косточки и раскладывала вишню на большом противне, застеленном марлей. И она пыталась не подавать виду, что вытаскивать шпилькой вишневые косточки – это последнее, чем бы она сейчас занялась в своей жизни.

– Ты так и не рассказала… Как вчера? – полюбопытствовала Алена, плоской деревянной ложкой поддевая розоватую пенку.

Катя изо всех сил постаралась придать лицу равнодушное выражение, и даже пожала плечами:

– Да так, неплохо. Посидели немного с Настеной и ребятами. У костра. А потом домой пошли, – Катя была уверена, что этой лжи Алене будет достаточно. Мать нечасто стремилась узнать что-нибудь из жизни своей дочери. То ли ей это было неинтересно, то ли так она давала почувствовать ей свободу. Однако сегодня Алена вдруг полюбопытствовала:

– Кто там был? Ну, что за ребята? Я знаю кого-нибудь?

– Ты правда хочешь? – Катя улыбнулась, притворяясь спокойной. – Это на тебя не похоже.

– Я вчера была на народных гуляниях, с кучей знакомых. Это тоже на меня не похоже, – хмыкнула женщина. – Ну, так кто?

– Ты, наверное, их не знаешь… – Катя все еще юлила.

– Я прожила тут первые восемнадцать лет своей жизни плюс каждый отпуск. Я знаю почти всех.

Катя мило улыбнулась. Она и сама не понимала, почему ей так не хочется вспоминать вчерашний вечер вслух. Как будто то, что она проговорит это, каким-то образом изменит или прошлое, или ее ощущение о прошлом.

– Э… Настена, я… – нарочито бодро начала перечислять она. – Маркел. Надя – не знаю, какая у нее фамилия. Ваня Астапенко и его сестра Женя. Степа Венедиктов и его брат… Костя.

Так с ней часто бывало – самое важное оставить напоследок. Кого ей хотелось обмануть, себя или других, когда главное относилось ею в пост скриптум? Или она просто неосознанно пыталась отсрочить даже упоминание о том, что тревожит? Боясь выдать себя, и выдавая себя тем, чем боялась выдать… Катя не ожидала, что произнести имя Кости будет так сложно. Как будто оно под запретом, как будто в этом имени есть какой-то второй, куда более важный смысл, который известен всем. «Костя», – произнесла она, и почувствовала на себе тысячи чьих-то взглядов. Как глупо! Не было даже одного – Алена как ни в чем ни бывало помешивала густо-алое варево.