Павел Бобков - Манагер Антон

Антон вышел из машины и собирался было пискнуть брелком, как тот вылетел из рук – кто-то толкнул сзади в плечо.

– Ты че, бля? Не смотришь, куда идешь? – один из трех подростков, возвращающихся домой после обычных трех-четырех банок пива где-нибудь в центре, приостановился. – Ты кто?

Антон погрустнел еще больше: перед ним стояли обычные гопники в зауженных спортивных штанах. Гопари. Гопюшечки. Пьяные. Без опыта и осознанности поступков, ожидающие веселья прямо сейчас, поэтому самые опасные и непредсказуемые. Видимо, их вечер не сложился удачно, и хотелось весело и безобидно помахаться перед сном, чтобы было о чем рассказать завтра в путяге, в колледже, или где они там коротают время до армии.

Антон избегал уличных, тем более пьяных драк, спокойно, часто с улыбкой соглашаясь с секундными претензиями людей – ведь это ничего не стоило. Дважды просто убегал, когда грубость наверняка словами бы не закончилась. И это была в его мировосприятии не трусость, а благоразумие и сохранение покоя. Достоинство на показ на улице казалось глупостью. Как и любой риск, что не приводил к заметным улучшениям в жизни.

Но сейчас сбежать он не успевал. Да и куда от увиденной ими машины-то? Или попробовать извиниться? Но это их раззадорит еще круче. Получается, что драки не избежать? Бли-и-и-ин.

План за мгновение поменялся: защищаясь, важно начать первым и резко ударить главного. В нос? Нет, лучше в подбородок, и целиться до хруста сжатыми кулаками только туда, а там как попадешь. И не разочек, словно успокаивая и предлагая одуматься, а раз пять, не останавливаясь, изо всех сил, пока тот не свалится. Он должен ощутить, что ты будешь бить бесконечно, пока не забьешь до потери сознания. А когда он поймет, нужно, не останавливаясь, пнуть еще, не меньше трех раз. И снова сильно, и снова по голове. Но поаккуратнее – в челюсть, но не в висок! Или по ребрам.

Так и надо. Ах да: важно проследить, чтобы пьяный дурачок не бухнулся затылком об асфальт – не хотелось в тюрьму из-за пустой, случайной, но тобою оборванной жизни. И надо отойти на покрытие помягче – а вот и земля в метре за бордюром. И бить первым. Только тогда сквозь алкоотвагу гопари увидят, а больше животным нутром почувствуют, что он дурнее и сильнее их и лучше забрать основного, успокоиться, просто пообещав снова встретиться, чем пытаться придумывать варианты, сопротивляясь его железному безумию. И все, уйдут. Победа за пару минут. Можно сесть в машину и уехать, успокоиться, а с Машкой увидеться попозже.

– Ты че молчишь, уебок? – их главный не передумал и потянул руку к Антону, решая, схватиться за что-нибудь из одежды или толкнуть.

Антон отпрянул, оглядываясь. Схема не сработала. Захотелось бежать. Не бить, а бежать. Страх появился. Душа советовала бежать. Он смирился, как это всегда с ним происходило, когда выбор не радовал. Это смирение обычно и спасало, хотя полностью на авось он боялся отпускать жизнь.

Куда бежать? Или бить? Сейчас? Когда он понял, что запутался и что он такой телок беспомощный в логичных решениях и решениях трезвого человека, на весь двор грохнула дверь дальнего подъезда и раздался знакомый, с удивительно властной тональностью голос: «Але-е-е! Серега! Отошел! Кому говорю?! А?!»

Это была Машка! Парень злобно выдохнул и обернулся на нее. Казалось, полдома, побросав неторопливые вечерние приготовления к завтрашнему дню, повыглядывало из окон, настолько громко Машка припечатала криком двор! Антон приуныл еще больше, ибо никогда не любил громкие, «на людях», отношения с девушкой: ни целоваться публично, ни ругаться – глаза инстинктивно увеличивались, подбородок приподнимался, тело застывало мрамором. А тут прямо как на сцене и столько зрителей в окнах!

– Антон, пойдем, – Машка через мгновенье оказалась рядом, но говорила спокойно: – А ты, Серег, совсем охренел, в своем дворе цеплять? Хочешь, чтобы и про тебя говорили, что башку пропил?

– Да почему?

– Сюда просто так, что ли, приезжают, а? Незнакомые?

– Да ладно.

– Прохладно, Серег, прохладно! Мать второй день болеет так, что из дома не выходит, а он гулять с пацанами уехал! Иди к тете Наде, она к нам час назад опять заходила за каплями.

Серега присел на корточки, ожидая долго и покорно слушать замечания, привык он к учителям-женщинам, но, обнадеженный советом идти домой, сразу встал, потащив в сторону своих угрюмо пошатывающихся дружков.

Когда они ушли, Антон с Машкой сели на скамейку посередине двора. Девушка играла с его ладонью: то словно пронзала ее холодными подушечками своих пальцев, то нежно гладила, еле касаясь. Машка наслаждалась – казалось, у них складывается. И дальше все будет еще счастливее.

– Антон, мне так хорошо. Так сладко. Так приятно. А тебе?

– Конечно, приятно.

– А помнишь тот стих? Тот. Наш. Для меня. Помнишь?

– Помню.

– Расскажи его. Или стихи деклапируют? Декламируют? Как там? Ну ты понял.

Антон чуть сильнее приобнял ее и, вернувшись в явь мыслями, в миллионный раз неторопливо произнес, пожалуй, единственное, что помнил из заученной в школе лирики:

Машка дотронулась губами до его уха и еле слышно произнесла:

– Очень тебя хочу, Тош. Очень… Но дома мама, реально поздно…

– Жаль.

– Да… Прости… О как же я тебя хочу!

Антон молчал, не понимая, что происходит. Он помнил задуманное, но не решался начать разговор о расставании. Не хотелось уже! Зачем? Вот она, надежность навсегда, пусть и без любви, коснувшейся в кафе пару часов назад, но именно так семьи и создаются. На надежности. И на таких верных, защищающих, ждущих и заботливых девушках, как Машка, женятся – и живут люди в благоразумии, черпая бытовые и телесные радости из года в год, обрастая недвижимостью, должностями, детьми и жирком. И умирают в суете придумываемых забот, успокоенные, что прожили жизнь «не хуже других». Для всех это нормально. И у него такое будет. Этого достаточно для спокойной жизни. Покой? Да, покой. Любимый и безмятежный.

Но оставалась непонятной вспышка, что случилась с Той девушкой, такая раскаленно-яркая, такая вдохновляющая, настоящая и безразмерная, лишь мерцала, исчезая за железной реальностью обнимаемой сейчас Машки. И ее уютные объятия нравились. Ни мигающее звездами небо, ни заслонявшие его величественным бегом громадные клинья облаков подсказку судьбе не давали. Призрак неожиданной страсти испарился, оставив в душе лишь усталую настороженность перед любым повторением в будущем.