Сандра Митчелл - Выпускной

Вот. Вот оно. Крошечный проблеск сознания. Ну конечно, ей было все равно. Пока Эмма не записалась на выпускной, и Шелби, и Кайли, и всех остальных занимало лишь то, с кем они пойдут и как пройдет для них эта ночь. Но Шелби не хочет в этом признаваться, и, пристально глядя мне в глаза, она цедит:

– А мне вот удивительно, почему ты так распереживалась после этого.

Внимание! Тревога! Жар нарастает в груди и опускается вниз, к животу. Она что, все просекла? Шелби никогда не отличалась особой наблюдательностью, но что, если она только прикидывается недотепой? Может ли она посмотреть глубже и увидеть, что я не просто защищаю Эмму? Что меня это тоже касается? Ну нет, этому слуху я распространиться не позволю. Моя мать должна узнать обо всем от меня и в подходящий момент. Трясущимися руками я кладу ножницы на пол и говорю:

– Как президент школьного совета я защищаю интересы всех учеников, а не только самых популярных.

Вдруг откуда-то появляется Кевин Маккала, парень Шелби, скользит по полу на коленях и со всей дури врезается в стопку разобранных картонных коробок. В последнюю секунду он переворачивается на спину и плюхается в них, как в кучу осенних листьев.

Кевин явно считает, что это было очаровательно. Об этом говорит выражение его лица, когда он утыкается в Шелби, закончив валяться в коробках. Кевин устроился у нее практически на коленях, и наверняка это тоже против неписаных правил, но вот, пожалуйста.

– Вы чего такие серьезные, крошки?

– Да мы про Эмму говорили, – отвечает Шелби.

– Ты имеешь в виду Лес-бео и Джульетту?

Ну все, мое терпение лопается. Я ударяю рукой по картонкам рядом с его башкой, так что блестки отскакивают как кузнечики.

– У нас в школе запрещены нетолерантное обращение и травля!

Он смеется и возражает:

– Но я же ей так не говорю!

– Неважно.

Шелби снова внимательно вглядывается мне в лицо:

– Ты что-то очень переживаешь из-за всей этой ЛГБТ-истории, Алисса. Ты ничего не хочешь нам сказать?

– Знаете, что я хочу сказать? – спрашиваю я, заталкивая подальше все, что у меня накипело. Это смешно, но я буквально чувствую себя как Эльза из «Холодного сердца». И насколько же грустно, что единственное, о чем я могу думать, чтобы успокоиться, – это мультик. Сейчас не время для этих чувств. Я не могу позволить, чтобы они видели меня такой. Кевин и Шелби не отличаются особым нюхом на такие дела, но если я выйду из себя…

Размахивая руками, продолжаю:

– Я хочу пойти на выпускной со всеми, кто хочет там быть. Я с двенадцати лет мечтала об этом и не потерплю, чтобы у меня на пути встал кто-то, кто помешает мне пойти на этот бал. У меня есть платье. У меня есть билеты. Я хочу пойти. И хочу, чтобы вы тоже пошли. Хочу, чтобы у всех нас был выпускной. Разве это неправильно?

Не думаю, что Шелби и Кевин так уж расстроены, они неопределенно пожимают плечами, и она говорит:

– Мне как-то фиолетово.

– По барабану, кому какое дело? – добавляет он.

Я вне себя от смятения, а им по фигу, ничего не замечают. Ну и хорошо.

Конечно, я себя ненавижу за то, что скрываю правду. Но я делаю, что могу, стараюсь изо всех сил, чтобы все это как-то улеглось. Мама так зациклилась на отмене выпускного, что, мне кажется, родительский комитет близок к тому, чтобы прекратить борьбу. Если все эти Шелби, Кайли, Кевины и Ники школы Джеймса Мэдисона решат, что им важнее получить свой выпускной, чем выгнать Эмму, – то это поможет .

Тогда они надавят на родителей, директор надавит на школу. Только бы продержаться еще пару дней, и я думаю, что мама и другие родители из комитета отступят и разрешат выпускной. Просто надо дать им возможность к отступлению, так, чтобы они могли сделать это достойно, не потеряв лица.

И чем быстрее это случится, тем скорее я смогу поговорить с мамой и достучаться до нее. Или хотя бы попытаться что-то ей объяснить. Я пообещала Эмме, что мы пойдем на выпускной вместе, и это были не просто слова.

Я не могу стать – и не стану – еще одним человеком, который любил ее, а потом отвернулся.

Ну вот и еще один унылый день в школе, где я сама по себе, хожу с опущенной головой из класса в класс, стараясь выглядеть как можно незаметнее.

Алисса считает, что слухи потихоньку сходят на нет. А я считаю, что она носит самые-пресамые розовые очки в мире. Ей легко думать, что все налаживается. Она будто смотрит на происходящее из другого мира, это все равно что наблюдать за смерчем издалека. А я – та самая корова, которую засосало в воронку торнадо.

Спина болит от неподъемного рюкзака. В шкафчик ведь ничего не положишь, и я ношу все с собой, а это, по самым скромным подсчетам, тысяч шесть килограммов учебников. Однако этой толпе любителей кантри это невдомек.

И вот я иду по коридору в сторону своего шкафчика и чувствую, что все на меня смотрят. У меня прямо-таки паучье чутье развилось: я знаю, когда они притаились в засаде, когда наблюдают, а когда выжидают.

Если они продолжат бросаться четвертаками, я не против. Но нет, видимо, кто-то научил их, что деньгами разбрасываться негоже, и меня ожидает что-то другое. Все отшатываются от меня, а я продолжаю путь, выверяя каждый шаг.

– Пидараска, – бормочут из толпы.

– Лесбуха, – шипят с другой стороны.

Обидные слова проникают под кожу и завязываются черным узлом, навсегда поселившимся у меня в животе. Я думала, мне уже плевать, что обо мне говорят, но, видимо, нет. На самом деле мне не нужна их любовь. Оставили бы в покое – уже хорошо. Мне порой кажется, что, живи я в любом другом месте, меня бы и знать никто не знал, просто не замечал бы.

Поднимаю глаза: у нас над головами качаются два красных шарика. Даже не подходя ближе, я понимаю, что они отмечают какое-то место. Ну и что за счастье ждет меня на этот раз?

У нас идет неделя солидарности, и девочки из группы поддержки взялись украсить шкафчики наших спортсменов. У них там целая наука, как украшать: в ход идут плакаты, шарики, ленты, небольшие навесы из ткани и стразы, шелковые шторки и треугольные флажки на веревочке. И все это подобрано со вкусом, все со всем сочетается – уверена, с такими навыками девчонки в жизни не пропадут.

Но сейчас-то украшен только один шкафчик. И, может, вы удивитесь, но я к спорту не имею никакого отношения.

Голоса смолкают, в коридоре воцаряется зловещая тишина. Почему-то никто не кричит мне вслед «сожги ведьму», неужели за триста лет люди изменились к лучшему? Не знаю. Но точно знаю, что на шкафчик я смотреть не собираюсь, что бы там ни было. Такого удовольствия я им не доставлю, не буду реагировать на их выходку.

Поднимаю подбородок повыше, но смотрю строго прямо и вниз. Наверное, я сейчас напоминаю Горбуна из Нотр-Дама, ну и что с того? Дыши, Эмма, просто дыши. Иди прямо, шагай, не останавливайся. Пытаюсь вызвать в голове картину золотисто-песчаных пляжей, ну или даже серо-бежевых берегов Индианы-бич.