Елена Харина - Соза

Альберт присел, достал пачку сигарет и закурил. Остальные зеки последовали его примеру. Через несколько минут в барак ворвались вооруженные менты. Все пригнулись к столам, выражая полную покорность. Альберт встал, повернулся спиной и привычным жестом вскинул руки. Дождался, пока на его запястьях защелкнутся кольца наручников и вышел в сопровождении усиленного конвоя.

Альберт сидел на полу в камере возле железной кровати прикрученной к полу. Руки, заведенные назад, были пристегнуты к перекладине наручниками. По его внутренним ощущениям было около четырех утра, когда дверь камеры открылась и вошли трое бригадиров. Один из них сразу ринулся к нему:

– Убью!

Старший успел схватить его за руку и перегородил путь:

– Не трогай пока. Утра дождемся, там начнем.

Но первый никак не успокаивался, напрыгивал и рычал:

– Да я его калекой на всю жизнь сделаю!

Какое-то время они бодались меж собою, пока старший не взял напарника за горло и не тряхнул, прижав к стене:

– Сказал же, не трогай его! Успеем еще.

Но с утра стало ясно, что в лагере начался бунт. Никто из зеков не вышел на работу. Один из бараков объявил голодовку и забаррикадировался изнутри. Ситуация грозила выйти из-под контроля и дойти до внешнего руководства.

Наше время.

В этот раз, освобождаясь, Альберт твердо решил остановиться. Пришлось звонить матери и просить о помощи. Больше некого было, а с ногами стало так плохо, что он уже не мог передвигаться без посторонней помощи.

Мать приехала на новой черной тойоте Прадо. Стройная, в белом плаще и черных легинсах, в свои пятьдесят три, она была похожа на какую-нибудь звезду шоу-бизнеса. Мать любила эффектно одеться. Был солнечный весенний день и половину ее лица скрывали темные очки в массивной оправе. На дужках поблескивали кристаллы Сваровски. На голове – шелковый платок, из-под которого выбивались густые пряди черных волос без малейшего намека на седину. Почти на каждом пальце с ярко красным маникюром по массивному перстню. Она сделала несколько шагов и остановилась там, где кончался асфальт и начиналась по-осеннему размытая обочина, поискала и не нашла подходящего места, куда поставить ногу.

– Ну? Едешь или что? – спросила она сына, не скрывая раздражения.

– Сигареты есть? – Альберт скривился в подобии улыбки и с усилием провернул колеса инвалидной коляски, заставляя ее двигаться в нужном направлении. Колеса застревали в грязном месиве и ему пришлось сильно напрячься. Чувствуя на себе пристальный взгляд матери, он вырулил на асфальт и добрался до машины. Дуновения ветерка доносили пряный аромат ее парфюма. Мать предпочитала тяжелые, почти мужские запахи.

Она достала пачку тонких дамских сигарет и зажигалку.

– Сойдут?

– Нормально.

Альберт вытащил сигарету, оторвал фильтр и закурил.

Мать, немного помедлив, тоже закурила.

– Как Ромка? – спросил он.

– Нормально. Как обычно все.

Дальше курили молча. Пока Альберт карабкался в высокую кабину внедорожника, мать стояла рядом и смотрела. Выражение ее глаз он не мог видеть: очки она не снимала. Коляску закинула в багажник, прямо так, не складывая, просто уложив на бок.

Дорога заняла почти три часа. Между собой не разговаривали. Мать материла нерасторопных водителей, солнце, от которого не спасали специальные очки и дороги. Дороги она ругала зря, такая тачка могла и без дороги ехать. Альберт склонил голову к стеклу и молча смотрел в окно.

Приехали в его коммуналку на Ваську. Настало время прощаться. Несмотря на ее чрезмерную уверенность, грубоватость тона в тех редких случаях, когда она все же обращалась к нему, Альберт видел, как она нервничает. Ситуация тяготила и раздражала ее. Он почувствовал, как к горлу подкатил ком и сглотнул. Это не ускользнуло от матери.

– Может, зайдешь? – Альберт сощурился, пытаясь рассмотреть выражение ее глаз сквозь темные стекла.

– Времени нет, – отрезала она так категорично, что Альберт понял: мать недовольна его попыткой нарушить давно установленные и негласные правила их общения.

В некоторых случаях между людьми накапливается так много несказанного, что смысл говорить пропадает окончательно.

– Ладно, Ромке привет, – Альберт небрежно махнул рукой и продемонстрировал свою знаменитую презрительно – нагловатую усмешку. Мать тут же поджала губы, достала кошелек, отсчитала несколько тысячных купюр и протянула ему:

– На первое время. Еще помогу работу найти. Дальше своей головой думай, если еще не все мозги отбили.

С этими словами она развернулась и пошла к машине. Альберт, сжимая деньги в кулаке, смотрел вслед. Купюры пахли ее духами.

Дождавшись, пока тронется машина, он развернул коляску и покатил под арку. Неспеша осмотрел двор, новую детскую площадку и проводил взглядом девчонку со спаниелем. Вытащил пачку сигарет, но она оказалась пустой.

– Твою ж мать!

Он отыскал два своих окна на третьем этаже и, потерев обросший подбородок, задумался.

– Альберт! Сукин ты сын! – из двери подъезда, которая с треском распахнулась, выбежал Егор.

Как был, в шлепанцах и майке.

Альберт при виде его расплылся в улыбке и покачал головой:

– Здорово, сосед!

– Ты что это, совсем сдал? – Егор кивнул на коляску, – про это вроде не было речи.

– Не бери в голову. Очухаюсь.

– Нууу, – Егор покачал головой и добавил с сомнением, – дай-то Бог…

– Курить есть?

– Конечно, – Егор похлопал по карманам старых тренировочных штанов, запустил руку в один из них, – На вот. Ты как добрался?

– Да как-то добрался. Надька дома?

– Та… – Егор махнул рукой, – разбежались мы с Надькой. Она теперь у себя в Ростове. Уж годика три, как разбежались. Да ну ее к лешему.

Альберт с улыбкой рассматривал небо, верхушки деревьев и окна своей квартиры.

– Ты, я смотрю, тоже полон сюрпризов, – сказал он, – Как там квартиранты?

– Ну так все как ты сказал… Ребята съехали еще на прошлой неделе. За порядком я следил. У меня не забалуешь. Деньги, что за последнюю неделю должны были, у меня лежат.

– Спасибо, Егор, – Альберт пожал ему руку, – за все.

Они молча докурили, потом Егор, все еще недоверчиво глядя на коляску, сказал:

– Пошли что ли?

– Ты вот что… – Альберт огляделся, – доску найди какую-нибудь, пошире. Я по ступеням пока не ходок.

Лифт в доме был, но от входной двери к нему вели пять ступенек и еще три наверху, чтобы спуститься с лестничной площадки к квартире.

– На кой они эти ступени сюда засандалили? – ругался Егор, толкая коляску. Она то и дело норовила съехать с доски, ширины которой едва хватало, – потом другую найду, чтоб с запасом, – пообещал он, протискивая коляску в узкую дверь квартиры.