ЮЛЯ БЕЛОМЛИНСКАЯ - БЕДНАЯ ДЕВУШКА

– Не могу тут больше! Если б вы только понимали, что они говорят целыми днями! Они говорят гадости!

– О нас?

– О вас тоже, но в основном, обо всех – обо всех знакомых! И мне тоже – прямо в лицо. Они такие злые! Завистливые! Не могу здесь. Уйду я…

СВОЯ ….. В общем, мы с Иркой направили ее к Тане – учиться ремеслу, и к тому времени, когда Ирка туда перешла, добрейшая Феона уже вовсю там работала.

Место это было чудесное, спокойное, тоже с диваном, цветами и кофеварками. Теперь я приходила к Ирке туда, пить кофе и советоваться за личную жизнь.

Но мне – ничего не оставалось, как направиться на поиски работы в большой американский мир. У меня было великолепное портфолио, и брали меня повсюду – с первого интервью. Кажется, за пару месяцев я сменила пять или шесть мест.

Повсюду я теперь видела одно и тоже – ничего похожего на архитектурную мастерскую. Везде теперь были – фабрики. В огромных комнатах – стояли столы – рядами, как парты, за ними сидели китайцы и работали по 12 часов, 7 дней в неделю.

Последнее мое место называлось «Vogue» (лучше бы оно «Вок» называлось, в честь китайской сковородки, для приготовления овощей». )

Все как везде – комната, «парты», китайцы. Между ними ходит переводчик, орет на них. Кажется, что это надсмотрщик с кнутом. За соседним столом сидит старик – лет 70-и – бывший профессор Пекинской Академии Художеств – графического факультета.

Когда мы приехали – детей определили в специальные классы – усиленного английского. У Поли в классе были дети из 13 стран. Она подружилась с Лидией – дочкой китайских художников. «Лидия» – это она себе сама придумала новое – американское имя.

Я помню – папа Лидии рассказывал, как он учился: ничего не было – ни Академии, ни профессоров – все были сосланы в деревни на сельскохозяйственные работы. Книг – тоже не было – их сожгли. Вот там, в деревне – он прожил часть своего детства и юности. Работал в поле – с утра до ночи вместе с родителями, папой – доцентом- биологом и мамой – оперной певицей. А в соседней хижине жил профессор Пекинской Академии Художеств. И он сберег книгу! Одну – русскую. Это был русский академический учебник рисования – сталинский, со всякими передвижниками, но и с Дюрером, Рубенсом, Рембрантом. По ночам – после сельскохозяйственных работ, профессор учил папу Лидии рисовать – по этой книге.

Может это тот самый профессор и есть?

Его вызвали к начальнице – и из ее кабинета раздался дикий крик – ее и переводчика – какой то лепесток, у какой то розы – старик, вероятно, неправильно нарисовал – более крупных трагедий в нашем текстильном деле не бывает. Потом он вернулся на место. Непроницаемое плоское лицо, а руки – вот они лежат на столе и трясутся. Несколько минут, он не сможет этими руками рисовать. Этими руками он рисовал всю жизнь, а потом – пятнадцать лет рыл землю.

Он счастлив, что опять можно рисовать.

Я пытаюсь представить на его месте своего папу – выпускника графического факультета Питерской Академии – он всегда рисует – кажется каждую минуту своей жизни – в гостях, в ресторане. В метро. Просто рисует все, что видит. Одна статья о нем начиналась цитатой из него же «Мне повезло, я всю жизнь рисую!».

В Америке ему повезло – буквально через неделю, его – знаменитого художника детской книги, за ручку привели в «Новое Русское Слово» – метранпажем. Потом даже вырос до старшего метранпажа. Поскольку не рисовать он не мог, то стал делать карикатуры для газеты – это был его приработок. Папа стал лицом этой газеты и фактически – ее художественным редактором (формально там была такая должность – «Арт-директор», и на ней числился сын владельца). Все это папе было не важно.

Он был счастлив, что опять можно рисовать.

Я собираю свои вещи и иду к начальнице – проститься, (это – пятое место за месяц, из которого я ухожу). Начальница, на самом деле, она владелица, но слово «начальница» к ней идеально подходит, крупная баба – светлоглазая еврейка – наверное, она была красивой, пока обжорство, пьянство и сволочизм над ней не поработали. В столе у нее всегда бутылка коньяку. Морда – красная.

– Вивиан, я ухожу. Мне не нравится, что тут орут на людей.

– Да брось ты, Джулия. Не бери в голову. Орут на китайцев – ну ты же знаешь, какие они бестолковые. На тебя тут никто не орет и никогда не будет. Ты же БЕЛАЯ ЖЕНЩИНА.

«Белая женщина» – это что-то из моего пионерского детства – Маршак, Михалков, Маяковский…

Мистер Твистер – «Бедный старик, он ночует на стуле!», какая-то идиотка-девочка, вылезшая на сцену, с рублем в руке: «Друзья, купите дядю Тома!…. И вся советская страна за этой девочкой стояла!…», «Белый сахар – делает черный…»

Там, в Мид-вест Индиане – был Мартинсвиль, но я никогда не смотрела в его живое лицо, он был в 15-ти милях, но для меня все равно – только на бумаге – у Шеппарда.

– Нет, я не белая! Никогда не была белой и не собираюсь ею быть. Это ты – белая. Белая сука.

(«Вайт бич» – так говорят негры.)

Последний раз останавливаюсь в дверях: вот он сидит – буддизм: сгорбленные над дизайнами спины, бесстрастные лица, ранние морщины у глаз – от бесконечного недосыпа. ПЕРВАЯ ЗИМА…

Плакали мои еврейские деньги! Что ж такое!

ЭЙ ВЫ, ЕВРЕЙСКИЕ ДЕНЬГИ! ДАЙТЕ ТРЕШКУ ДО СУББОТЫ!

Трешку до субботы дает мне Ирка – «еврейская невеста», ее личная жизнь медленно, но верно катится к свадьбе.

А я о личной жизни временно не думаю – кончаются последние заначки и скоро будет нечем заплатить за квартиру. Что делать – непонятно. Но в текстиль я больше не вернусь – не могу больше видеть эти парты с надсмотрщиками.

В текстиль я больше не вернусь, хотя все говорят, что это глупо, я профессионал и надо продолжать искать себе нормальное место. Таня говорит, что у нее скоро будет побольше работы – теперь уже вся ее маленькая студия обсуждает мою бедную жизнь: и Ирка, и Феона, и армянская девушка Рая.

Таня говорит, что работа будет, но это все херня, у меня рент -700 баксов, со счетами – 900, мне каждый месяц надо, как минимум 1200 – вынуть и положить, а у них капает маленький ручеек, в основном, Ирке. Феона, с красотой своей – уже невеста молодого миллионера, а Рая – жена официанта из знаменитого армянского ресторана «Русь», тоже девушка небедная, к Тане они ходят – больше время проводить, чем зарабатывать. Заработков на Ирку еле-еле хватает и то, слава Богу. А мне – чего делать, непонятно.

И Я ВПЕРВЫЕ ОЩУЩАЮ СЕБЯ ЧЕЛОВЕКОМ БЕЗ ПРОФЕССИИ. Все это мое ручное рисование – больше не нужно. В текстиле осталась «белая» работа, но вся она делается на компьютере. Я компьютера не знаю и купить его не на что, и учиться не на что…