Лариса Райт - Алая нить

Помнишь, три года назад ты примчался в приемный покой с двухлетней Анитой? У нее была высоченная температура, она плакала и тянула ручки к затылку. Я проорала тебе в трубку: «Приезжайте немедленно» и ушла на ваготомию [59] . Два часа я резала и шила, пытаясь справиться с начавшимся кровотечением из желудочных артерий. Я спасала лежавшего на столе пожилого мужчину, и все это время молилась о спасении маленькой девочки. У меня шевелились губы под повязкой, и медсестры в недоумении переглядывались, не сошла ли доктор с ума. А я механически вынимала и вставляла тампоны, повторяя как заведенная: «Только не менингит! Только не менингит! Только не менингит!» Я вышла из операционной на ватных ногах и стояла у стенки, боясь пошевелиться. Не могла сдвинуть себя с места и пойти в приемную педиатрии. Ты всегда говорил, что твоя жена – страус, предпочитающий спрятать голову в песок вместо того, чтобы посмотреть в лицо опасности. Моего пациента вывезли на каталке, и стук колес, убегающих в реанимацию, вывел меня из ступора. Я не пробежала, я пронеслась над коридорами, этажами, межкорпусными переходами, чтобы упасть в твои благословенные объятия и услышать такой прекрасный диагноз: «грипп». А потом мы сидели, взявшись за руки, у кровати измученного ребенка, и ты сказал, что все желания на свете меркнут перед одним-единственным: наши дети должны быть здоровы. Что же, Антонио, слава богу, они здоровы, а твои мечты, о которых я тогда не спросила, похоже, вновь обрели яркие краски. Ты говорил тогда, что ничего тебе больше не надо, ничего ты больше не хочешь».

Катарина щелкает пультом, включая навязшую за последние дни в зубах песню, встает с постели, надевает халат и тапочки, подпевая через силу, будто брезгуя текстом:

Катарина обожает этот дуэт, она вообще влюблена во французскую эстраду. Антонио всегда посмеивался над ней, уверял, что если бы она получила санкцию руководства, то проводила бы операции в компании Матье и Дассена.

– Представляю, – говорил он, – стоишь ты в своей маске, в руке скальпель, и орудуешь им в такт с динамиками «така-така-така-така-таката» [61] .

Конечно, что еще ему оставалось делать? Только шутить. Французы Катарины вытеснили из фонотеки его итальянцев. И сколько бы Антонио ни старался доказать, что оригинал всегда превосходит копию, его жена и слышать не хотела ничего об Альберте Лупо и Мине.

«Интересно, какие музыкальные пристрастия у Элизы? Что ты теперь слушаешь, Антонио, Бетховена или в твоей спальне воет Элис Купер? Хотя нет, вряд ли. Скорее всего, по утрам тебя будит пронзительный крик белухи».

Катарина входит в комнату Фреда, раздвигает шторы, теребит сонного сына:

– Вставай, не ленись! Опоздаешь!

– Сегодня суббота, мам, – недовольно бурчит мальчишка, зарываясь с головой обратно под одеяло.

– Суббота? – Катарина растерянно спускается вниз.

Прошло уже две недели с момента ухода мужа. Две абсолютно бездарные недели, за которые она выяснила, что Анита больше не хочет ходить в детский сад, Фреда могут исключить из школы за драку, а сама она никому, кроме своих детей, не нужна. Для солярия она слишком образованна, для клиники пластической хирургии – наоборот. Администратору салона красоты платят гроши, в мануального терапевта она переквалифицироваться не сможет, пальцы не те, ну а ортопедов, гипсующих переломы и вправляющих вывихи, в больницах хватает.

Катарина медленно помешивает горький кофе. Сахар она положить забыла, но ложечка механически вращает спираль в миниатюрной чашке, пытаясь растворить вместо белого песка безрадостные мысли.

«Итак. Что мы имеем? Старше меня на два года, на пятнадцать сантиметров ниже и весит больше на десять килограммов. Носит очки, мешковатые джинсы и кроссовки, собирает волосы в тугой пучок, не пользуется косметикой. Так, по описанию Фреда, выглядит специалист по дельфинам. Так выглядит женщина, к которой Антонио сбежал от своей синеглазой, белокурой, загорелой, ухоженной жены. Но почему, черт тебя подери, почему?!»

Катарина снова вытягивает перед собой руки. Так и есть. Снова – пугающий тремор.

– Я не могу больше, – шепчет она, – я просто не могу. Я сойду с ума.

Дрожащими пальцами она нажимает клавиши телефона и, услышав заспанное «Алло», начинает торопливо тараторить в трубку:

– Привет, я хотела…

– Катарина?! – пугается муж. – Что-нибудь случилось?

«Конечно, случилось, идиот! Две недели назад. И ты это прекрасно знаешь. Ты выкинул меня на помойку, а в остальном все прекрасно».

– Нет-нет, ничего не случилось, я просто хотела спросить у тебя…

– Ты соображаешь, который час?

– Прости, мне только надо узнать…

– Семь утра, Катарина! Я поздно уснул.

«Совсем не обязательно сообщать мне, что ты полночи кувыркался в постели!»

– Сейчас ты доспишь! – цедит женщина в аппарат. – Просто скажи, почему ты ушел?

– Послушай, давай как-нибудь это обсудим, ладно? Только не сейчас, хорошо? Как-нибудь в другой раз…

– Просто скажи, что изменилось? Почему ты изменился?

– Я? – В голосе мужа – неподдельное удивление. – Я не менялся, Катарина. Изменилась ты. А теперь, извини, я буду спать.

Короткие гудки усиливают эффект разорвавшейся бомбы, громыхнувшей в голове Катарины миллионом осколков. Через секунду складывается отчетливое осознание событий.

«Теперь я понимаю, Антонио. Вот когда все началось. Вот в чем причина твоего ухода. Но как же так? После того ужасного случая ты первый предложил мне взять отпуск. Ты видел, каких усилий стоит мне работа. Ничего не замечали ни коллеги, которых я то и дело просила заменить меня на сложных случаях, ни медсестры, подававшие мне инструменты (а ведь у меня тряслись руки), ни родственники пациентов, к которым я перестала выходить. Я думала, никто не знает о моей проблеме, я верила: пройдет время, и мне удастся преодолеть себя. Но ничего не получалось. Мои старания и провалы были моей тайной, в которую ты проник. Ты был частью меня, ты все понял без единого слова. Я молчала, мне были не нужны разговоры, я боялась проговаривать страхи, а ты, подчиняясь моим желаниям, превратился в глухонемого. Ты не знал о дрожащих пальцах, о подступающей тошноте перед первым надрезом, о неуверенных движениях, панике и тумане в глазах. Тебе хватило пачки валиума на моей тумбочке, пары беспочвенных скандалов, устроенных Фреду, и нескольких недовольных реплик в твою сторону.

– Может, попросишь пару недель за свой счет? – предложил ты, посмотрев на меня очень внимательно, сообщая своим теплым взглядом все, что мне было нужно: «Не бойся, малышка, я с тобой. Ты справишься».