Лариса Райт - Алая нить

– Я бы ни за что не стала испытывать судьбу так, как эти лихачи, – произносит Лола, отходя от прорехи в заборе, сквозь которую смотрела на собирающихся за воротами людей. Традиционные белые костюмы бегунов в красных косынках на шее заполонили узкие улицы. Огненные лоскутки повсюду: пестрят за ограждениями, свисают с кованых решеток балконов, кружатся вальсом на булыжной мостовой, предвкушая безумную пляску.

– Странно слышать это от тебя, Лолита, – удивляется один из погонщиков. Другие рабочие посматривают на часы, прикидывая, когда начинать выводить быков к воротам, не забывая прислушиваться к ответу отчаянной женщины.

– Почему же?

– Ты – матадор, – хмыкает рослый детина, и вслед за ним все погонщики начинают согласно кивать, переглядываться и пожимать плечами. Разве может бояться быков сама Ла Бестиа?

Шесть пар глаз уставились на Лолу, требуя объяснений. Она – учительница начальной школы.

– Что такое матадор, ребята?

Нет, она поторопилась, определив себя в класс. Больше похоже на детский сад, где никого еще не научили выступать по очереди и слушать других. Ответы сыплются безостановочным градом со всех сторон:

– Храбрый малый.

– Смельчак.

– Любитель риска.

– Баловень фортуны.

– Игрок.

– Да просто псих.

Лола недовольно кривит губы и качает головой:

– Я не спрашивала, кто такой матадор. Пусть и неправильно, но вы отвечали мне именно на этот вопрос. А я хочу знать, что такое матадор?

Теперь вместо нестройного хора – дружное молчание, сменяемое недовольным шушуканьем и недоверчивым перешептыванием.

– Хорошо, я подскажу. Знаете, бывают на свете врачи, адвокаты, инженеры, погонщики, наконец. А еще встречаются среди людей…

– Матадоры, – вставляет великан.

– Правильно! Так что же такое матадор?

– Профессия. – Вновь хор и на сей раз – довольно слаженный.

– Вот именно! Если человек делает что-то профессионально, значит, он владеет своим ремеслом. Мне не придет в голову ворваться в операционную, выхватить у хирурга скальпель и разрезать человеческое тело или отправиться в суд доказывать чьи-то права, не изучив все законы. Почему же эти ненормальные считают возможным дразнить и подначивать быка, если никто не учил их этому искусству?!

– Да какое же здесь искусство, Лолита?! – вступает в диалог церемониймейстер. – Состроить страшную морду, показать рога и пробежать перед ним пятьдесят метров? А кстати, знаешь, пожалуй, искусство здесь – в точности расчета расстояния. Переборщишь, не рассчитаешь силы, и пожалуйте на кладбище.

В поддержку раздается громкий смех рабочих.

– Матадоры осваивают шаги годами, день ото дня шлифуют технику отношений с быками, репетируют полет капоте, выпады шпаги, кружение мулеты. Тореро впитывает в себя характер животного, чувствует его, знает, чего ждать от быка, угадывает настроение, запал, способности соперника. Безумцы же, бегущие перед оравой разъяренных торос, не думают ни о чем, кроме того, что на них мчится шестьсот килограммов смерти и надо продержаться несколько секунд, чтобы выжить.

– Да на кой им думать о чем-то еще? Любят рисковать ребята – пускай бегут.

– В том-то и дело. Они любят необдуманно рисковать, а я нет.

– Хочешь сказать, выходя на арену, ты ничем не рискуешь?

– Хочу сказать, что я не безумна. Я знаю, что делаю. Я уверена в своих силах. Если бы я хоть на секунду предположила, что каждое мое появление на арене может закончиться гибелью, я бы ни за что туда не вышла. Не понимаю, как можно соревноваться с быком в скорости, ловкости, проворности без специальной подготовки.

– Пожалуй, я запишусь в поклонники португальской корриды, – решает коллега поддеть Лолу, и ему это удается. Черные цыганские глаза вспыхивают презрением и сужаются, крылья носа в ярости раздуваются, пухлые губы издают шипение:

– Почему это?

– Да потому что среди фуркадуш [105] нет профессионалов. Потомственные, конечно, встречаются, но тем не менее все они любители. Но ты же не станешь утверждать, что португальская коррида – бездумная забава и нелепое зрелище?

– Не буду, – нехотя признает Лола, – но это совершенно другое. Не думаю, что любой человек с улицы, решивший назвать себя фуркадуш, сможет вступить в дуэль с быком. Португальцы усердно тренируются. Неужели вы никогда не слышали, с каким снисхождением они отзываются об испанских матадорах? Мол, все, что мы умеем, – это размахивать мулетой и шпагой, раздразнивая быка. У фуркадуш нет ни того, ни другого, они играют со зверем своим телом, и равных им в этом искусстве во всем мире не сыщешь. А эти смельчаки за воротами, бездумно выставляющие свои жизни на потеху толпе, не освоившие технику, не имеющие четкого плана действий, для меня просто дураки.

– Ты, Лола, сейчас споришь не со мной, а с самим Хемингуэем, – укоряет церемониймейстер.

– С кем? С кем? – спрашивают друг у друга рабочие.

– А черт его знает. Какой-то известный матадор.

– Как он сказал? Надо запомнить.

– Хемин Гуэй.

– Латинос, что ли?

– Может, мексиканец…

– С Хемингуэем я не спорю, – наконец отвечает Лола, и погонщики затихают. – Но он писал о празднике, о единственной отдушине потерянного поколения. Воспевая Сан-Фермин, он превозносил дружбу, братство, родство душ, а не обычное ничем не оправданное лихачество.

– Ты очень категорична, Лолита. А ведь некоторые из твоих коллег сами не прочь пробежаться перед бычьими рожками.

– Кому это настолько жизнь не мила?

– Да этому… Как бишь его? – опять перешептываются погонщики.

– Ну, баскскому парню.

– Помните, он еще в прошлом году сто метров осилил.

– Мигель… Мигель…

– Мигель Молино? – замирая, спрашивает Лола.

– Во.

– Точно.

– Он самый.

– Да, Мигель Молино, – кивает церемониймейстер. – Он сюда приезжал все последние пять лет. Обещал и в этом году, но в последний момент отказался. Не знаю, что уж там у него стряслось.

«Зато я знаю».

Мужчины выразительно смотрят на часы.

– Первая ракета – через пятнадцать минут. Ты пойдешь смотреть пробег? – спрашивает Лолу погонщик, затеявший спор.

– Не собиралась, но теперь, пожалуй, погляжу на тех, кому жизнь не мила. Может, они и впрямь произведут на меня впечатление своей храбростью.

– Трусостью здесь и не пахнет. – Соня поворачивает к мужу горящие глаза. Они стоят у ограждения и ждут сигнального выстрела. Общее нервное ожидание, хихиканье смельчаков, намеревающихся соревноваться с быками, выводит женщину из равновесия. – А долго будет длиться пробег?

– Минуты полторы-две. Бежать-то им всего восемьсот метров.

– Мне страшно. Если ты решил, что из-за этого удовольствия Памплона превратится для меня в самый прекрасный город, ты ошибся.