Лариса Райт - Алая нить

– Еду!

Через восемнадцать месяцев у нее будет корочка, открывающая двери всех университетов. Она станет тем, кем хотела стать, а Мика, которого она наконец заберет, сможет гордиться «мамой-профессором». Соня засыпает над разбросанными листами своего научного труда, ведет курс русского языка в колледже и водит экскурсии для соотечественников.

До конца обучения остаются считаные недели, до завершения диссертации – страницы. Соне кажется, что ничто на свете не сможет помешать осуществлению ее планов, – но тут из почтового ящика проливается яд первого письма нашедшей ее свекрови.

Старшая дочь Антона не может ходить. Вот она, беспомощно лежит на кровати с закрытыми глазами. И совершила это преступление, естественно, она, Соня, которая дважды отняла у девочки отца. И если первый удар малышка перенести смогла, то второй оказался для нее роковым. Рядовые врачи не смогли поставить крошку на ноги, а на светил психиатрии у бабушки и мамы нет средств. Соне предлагается исправить содеянное и оказать помощь как можно скорее, если «она не хочет быть проклятой и вечно гореть в аду».

Ужасы геенны огненной Соню не страшат, а невольная вина перед девочкой не дает спать по ночам, заставляя искать хоть какой-нибудь способ помочь. И Соня находит такой способ. Во Всемирной паутине можно обнаружить кого угодно: и коллекционеров старинных партитур, и мошенников. Обманщики готовы оплатить Сонин талант. Клиенты ждут. Девушка простаивает часы в музее, изучая почерк великого композитора, а вечерами выводит ноты на состаренной бумаге, которую собирается подписать автографом всемирно известного австрийца.

Съемки оставляют кабардинца равнодушным. Он неторопливо складывает в безразмерный рюкзак диковину за диковиной, обстоятельно описывая поклажу на непонятном языке:

– Страховка, карабин со специальной защелкой без крючка, петли, оттяжка, ролик…

Лола кивает, вслушиваясь в монотонное бормотание переводчика. Смысл слов и назначение предметов, которыми смуглый хмурый иностранец усердно наполняет огромную сумку, продолжает оставаться неясным.

– …Ледоруб, кошка с комбинированным креплением, каска…

Лола улыбается и солидно повторяет знакомое английское «шлем».

– …Жумары, левый и правый, – продолжает кабардинец свою работу.

Лола вопросительно смотрит на сопровождающего. Тот молча разглядывает легкие овальные железяки с отверстиями для рук и несколькими маленькими круглыми дырами.

– Что это? – не выдерживает девушка.

Недоуменно пожимая плечами, переводчик переадресовывает вопрос альпинисту. Тот с презрением смотрит, качает головой, достает длиннющий стальной трос, продевает его конец сквозь предмет с таинственным названием и удовлетворенно бросает гостям короткую фразу.

– Вот, – сообщают Лоле, – зажим.

– Я не понимаю.

Она выразительно разводит руками, вызывая у кабардинца новый приступ превосходства. Он лениво забирается на стул и протягивает другой конец троса через стальные завитки ампирной люстры.

– Что происходит? – звучит обеспокоенный голос оператора.

– Не знаю, – быстро отвечает Лола, стараясь улыбчивой гримасой скрыть волнение, – но в любом случае мы успеем его спасти.

Подтверждая их наихудшие опасения, альпинист спрыгивает на пол и отходит в дальний угол комнаты, натягивая трос. Он выбрасывает вверх правую руку с зажатым жумаром, отталкивается от земли и, повиснув на вытянутой конечности, устремляется вверх, рискуя расколотить люстру и врезаться в потолок, заработав в лучшем случае сотрясение мозга. В нескольких сантиметрах от светильника отчаянный акробат разжимает пальцы, летит на пол и кубарем откатывается от места падения, на которое через секунду сыплется острый стекольный дождь.

Лола подбегает к окну, сдувает с лица меховую опушку капюшона, который не может снять даже в доме (домбайские холода во сто крат перекрыли мексиканские), с восторгом смотрит на выступающую среди гор вершину Эльбруса и, восхищенно показывая на пик, интересуется:

– Туда? Вот так?

– Нет, – не желает кабардинец снимать маску лидера, – не так.

Он выводит Лолу на середину комнаты, надевает ей на голову каску, а на плечи – рюкзак со всем только что перечисленным обмундированием. Альпинист поднимает правую руку женщины со стиснутым жумаром вверх и, снисходительно шепнув: «Вот так», отпускает неопытную журналистку, предусмотрительно отпрыгивая в сторону.

Лола зажмуривается, ожидая головокружительный полет. Она думает, что через какое-то мгновение окажется под потолком и должна будет заставить себя во что бы то ни стало разжать пальцы и выпустить несущую ее вверх железяку. Девушка не успевает оторваться от пола. Тридцать килограммов горноспасательного скарба за ее спиной перевешивают тягу троса, и Лола как подкошенная падает на рюкзак и лежит на нем, дергая ногами, забыв опустить руку с вложенным зажимом.

Картинка на экране пляшет, вибрируя вслед за камерой хохочущего оператора. Стены студии в Мериде сотрясаются от громкого гогота.

– Тяжела и неказиста жизнь простого альпиниста, – в который раз поддевает Лолу Хосе заученной на Чегете поговоркой русских спасателей.

Дон Диего, довольно улыбаясь в седые усы, подмигивает своей протеже и снова обращается к монтажеру со старым заданием:

– Вперед, только вперед, – внушает себе Катарина, рассматривая в зеркало заднего вида дверь гаража.

Искушение въехать обратно в спасительную темноту подземелья растет с каждой секундой. Железные ворота демонстрируют свое отражение, приглашая нырнуть в свою пасть и заглушить двигатель. Перед Катариной мелькают картинки: вот она жалобной тенью выползает из своей малолитражки, вот, сломленная и несчастная, поднимается в дом, вот сидит на краешке ванны, наполняя железное ведерко скомканными мокрыми салфетками, отмахиваясь от назойливого стука в дверь и тревожного кудахтанья няни Аниты: «Что случилось, Катарина?»

– Как будто ты не знаешь, что? – цедит женщина ни в чем не повинному зеркалу. Отбросив фантазии, она тянется к пульту, собираясь открыть себе путь к отступлению. Все так и будет: битый час она, закрывшись от мира, прорыдает над своей ужасной судьбой и потерянной жизнью, потом промокнет вспухшие веки сухим полотенцем, затем наберет номер и не терпящим возражений тоном попросит расчет. Чем она объяснит свое поведение? А разве она обязана это делать?

– Мне кажется, ты была довольна должностью, – растерянно скажет начальник службы спасения, и Катарина почувствует его грусть.

– Да, ты прав, – ответит она.

Конечно, плечевые вывихи и переломы лодыжек радовали ее ровно настолько, насколько могут быть интересными опытному хирургу среднестатистические травмы. Но в любом случае гипсовая масса, бинты и пластыри если и не могли заменить запах эфира, то в полной мере выполняли свою спасительную функцию. Катарина встречала благодарные взгляды пациентов и вновь чувствовала то, в чем нуждалась больше всего, – свою незаменимость.