Кристина Хуцишвили - DEVIANT

Метаморфоза: явление второе

Она зажималась, когда была очень юной. Меня это даже возбуждало. Это было очень сексуально. Мне нравилось делать с ней разные вещи. Кто-то говорит, что любовь – это уважение. Взаимоуважение. Глупости. Может, есть разная любовь, разные виды любви с течением времени. Но этому слову никогда не удастся обобщить наши развлечения того периода. Любовь – это и унижение. Разве нет?

Взаимоунижение. Это тоже любовь. Гораздо больше, чем что бы то ни было.

Мне нравилось смотреть ей в глаза. В отношениях все могло быть плохо и сложно, но это было неважно. Ей не нравилось, когда я смотрел ей прямо в глаза. Логично, потому что невозможно имитировать и притворяться.

Незащищенность, маскируемая красотой. Красивее, чем обычно, – в такие моменты. Перед оргазмом. Очень красивое одухотворенное лицо. Мне хотелось ее фотографировать.

Ей не нравилось не то, что я смотрел в глаза, а то, что я там видел. Она была прозрачной.

«Скажи, ты любишь меня?» – обычный женский вопрос. Банальность и глупость. Мы менялись местами. Я просил. Ничего не получал. Потому что если бы получил, я мог бы делать с ней все, что хочу. Она боялась стать моей собственностью. Боялась быть порабощенной. Думала: «Если я скажу да, он поймет, что можно делать все что угодно, не теряя меня».

Мы сбегали друг к другу отовсюду и ото всех. У нас были другие, мы жили подолгу врозь. Но она любила только меня.

И каждый раз, когда я в этом убеждался… В спальне, в гостиной, в кабинете, на полу в ванной…

Я был в ней и смотрел ей в глаза. Следил за каждым движением, за каждым моментом дыхания. Чтобы она не забывала дышать, чтобы, следя за ней, дышать не забыл и я.

Иногда я сжимал ее руки слишком крепко, тогда ей было больно. Но в подавляющем большинстве случаев она терпела, а чаще – не замечала. Я тянул ее за волосы, пробовал все возможные позы.

Потом понял, как ей нравится больше всего. Все было банально и прекрасно – ей нравилось обнимать меня. Нам надоели эксперименты. Мы обнимались и занимались любовью. Иногда я просто склонял ее вниз – и она была полностью моей. Такое бывало, когда невозможно было ждать. Мы бросались друг на друга, как только закрывались двери.

И были чувства.

Они были живы в течение многих лет. Вне зависимости от отношений и всех других проходивших мимо людей. Случайных людей в наших жизнях.

Мы не предохранялись. Только совсем давно, в студенческие годы. Потом – нет. Ей казалось, что это безумно романтично. Я в ней. Нам не нужно было ничего между нами. Это было прекрасно.

Такое было только с ней.

И только с ней были чувства. Как бы я ни пытался говорить невпопад, быть циничным, жестким. Чувства были. А сейчас их убили. Я убийца.

Я скучаю, безумно скучаю по ее одухотворенному лицу в эти моменты. Мы кончали одновременно. Я любил ее одну. Она знала, но, может, стоило это говорить вслух. Но она все знала, несомненно. И все прощала. И больше ничего не будет.

12 февраля 2009 года

Я решила побыть маленькой девочкой: спряталась под столом и оттуда за всеми наблюдала, подслушивала взрослые разговоры. Но я была очень умной маленькой девочкой и многое для себя уяснила.

– Молодая женщина, напрочь лишенная всякого обаяния, но гордая своей сопричастностью, увольняет людей, оперируя понятиями Гражданского кодекса примерно так: «Вы еще скажите спасибо, что мы вам вообще хоть что-то заплатим, мы могли бы дело и в суд передать». Серьезно, я не шучу. Декларирует, что ее не удовлетворяет результат. Между тем она никогда не была их руководителем, просто ее позвали довершить грязную работу. И даже не понимает, что тех, кого любят и ценят, от такой работы, как правило, освобождают.

Как можно быть таким в молодом возрасте, куда делись понятия чести, совести? Как можно мараться так, когда ничего не потеряно и все еще впереди? Неужели совесть не будет мучить? Люди так просто продаются – за три копейки, так легко пачкают руки, я не могу понять механизм, как это делается…

Увольняет беззащитных людей много старше нее, которым до этого момента ни разу никто не высказал недовольства. Просто кризис, надо резать штат, экономить на тех, кто не может за себя постоять, чтобы больше осталось для «своих» подразделений.

Смотрели, сверяли бюджеты, не умели оптимизировать – не дано, а потом в один день решили взять и одним махом отрубить.

А если бы те, пострадавшие, были немного более… как по-русски это сказать? – ну, sophisticated , они передали бы дело в суд, одна эта фраза чего стоит, ну, или хотя бы грамотно сторговались на три оклада. А если через суд, то она бы в итоге оказала медвежью услугу этой своей маленькой компании, которая сейчас в таком положении, что ее любой скандалишка может просто уничтожить и ее бы должны были первую выставить за дверь. Гуманитарий, окончила факультет политологии или иняз, не помню точно, от таких гуманитариев меня воротит просто. Что в них гуманитарного? Позор.

Ну а эти люди, они были очень мягкие и такие… беззащитные. Немножко даже жалкие люди, но не в смысле презрения, а вправду вызывающие жалость. Неприятно, черт возьми, до сих пор мурашки.

Я ведь не смог ничего сделать, меня должно было бы вывернуть наизнанку, а ничего, съел. Вот и разбирай теперь, какой я, что за человек. Думаешь, что вот ты такой умный, крутой, работаешь юристом, в детстве верил в торжество справедливости, а как до дела дошло – не смог ничего поделать. Струсил, не стал ввязываться. Не знаю, но притом, если свериться с дипломом, получается, что все еще юрист. Юрист, которого должно было вывернуть, а он промолчал, ничего не сделал, прикинулся молодым и незначимым. А мог ведь повлиять, включить доводы и вдобавок эмоции – ввязаться не в свое дело, но, может, другим был бы результат. Нужно было только не побояться разговоров, косых взглядов, локальных вспышек ненависти.

Это же смешно, как можно бояться такой ерунды, но я же испугался. Я не понимаю. Это же уродливая трусость.

Просто не бояться, и все. Что может быть проще. Такое было в каком-то фильме или книге: если вы умеете не бояться, не бойтесь.

– Да, это где-то было, я тоже помню. По-моему, в фильме каком-то, причем недавно снятом. Ну, еще и у Лермонтова было, но там как раз наоборот, он не боялся, потому что хуже смерти ничего не придумаешь, но ее и не минуешь. А в этом фильме или книге как-то так это звучит: не бояться – очень редкий дар, и если у тебя есть к этому склонность, то ни в коем случае не бойся. Так как-то.

– Ну вот. А я, как ты знаешь, смолчал. Ничего не сделал, пальцем не пошевелил. Единственное, хотя это как-то смешно и противно говорить, мы всем юротделом с ними общались, когда они заходили за всякими бумажками, переговоры приходили вести. Пили с ними кофе, и даже здесь чувствовалось чуть-чуть, что это моменты «вольного» поведения. Сравнил бы их в глазах окружающих с прокаженными… На самом деле выглядело так, как будто они больны смертельной или даже нет, просто редкой и неизученной болезнью, а мы с ними сидим и разговариваем, как ни в чем не бывало. Такое сдержанное любопытство, хотя, возможно, мне просто привиделось…