И. Евстигней - Переводчик

Я выгнулся, запрокинув голову назад, пытаясь вырваться из этого потока, но тело меня не слушалось. Внизу, между уходившими в бездонную пропасть подножьями небоскрёбов клубился грязно-серый туман, словно поджидая меня… меня? А кто я?.. Я не помню… Я помню лишь то, что я был… и что у меня были любимые люди, любимые песни, любимые книги, любимые закаты и восходы, мои любимые, любимые, любимые… но где они? И кто я без них?..

Мёртвый свет, мёртвый воздух, мёртвый я… вот всё, что у меня осталось… и этот нескончаемый крик…

– Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!..

И вдруг, совершенно внезапно, словно в чудесной сказке, всё пространство вокруг взорвалось невероятным безудержным многоцветьем. Откуда-то снизу, прямо из страшных клубов бурого тумана внезапно начали вырываться мыльные пузыри… да-да, самые настоящие мыльные пузыри!!! Огромные, тёплые, радостные, все в фантастических радужных переливах, одновременно изумрудно-зелёные, красные, голубые, оранжевые, фиолетовые, солнечно-жёлтые, искрящиеся весёлым детским смехом, не боящиеся переборщить с феерическим разноцветьем, потому что в этом безысходном, серо-тоскливом мире всего было мало, мало, МАЛО!!!.. Мерно покачиваясь, пузыри поднимались вверх между мрачными стенами небоскрёбов и скрывались из виду в землистом небе. Пузыри летели повсюду, насколько хватало взора – слева, справа, снизу, сверху – летели сплошным потоком, словно где-то там, внизу, за густой пеленой тумана стояла целая батарея сказочных пушек с широкими жерлами и выдувала из себя непрерывные мыльные залпы.

Я не сразу заметил, что перестал падать. Просто вдруг ощутил, что лежу на мягкой, чуть влажноватой поверхности. Лепрозные стены мертвяков-небоскрёбов исчезли, и вокруг остался лишь клубящийся бурый туман. Я опёрся рукой о поверхность, на которой лежал, и почувствовал, как мои пальцы проваливаются в склизкую желеобразную массу. Что это?.. Я осторожно перевернулся на живот и посмотрел вниз – я лежал на какой-то гигантской полупрозрачной мембране. Может быть, из неё-то и вылетали эти мыльные пузыри?

Я сложил ладони лодочкой, засунул их в толщу мембраны и раздвинул её, сколько смог. Вдавил лицо в плотный гель, всмотрелся и…

…и увидел, что там, по ту сторону мембраны, в какой-то полутёмной каморке, на деревянном полу с обшарпанной краской, прислонившись спиной к стене, сидит… Аля… Алечка, Алюшка, моя любимая девочка! В моей любимой серой рубашке, выпрошенной у меня когда-то («Лёшка, котик, подари мне её, а? Я так люблю носить дома твои большие рубашки, в них так тепло и уютно, и они всегда пахнут тобой…»), а на голых коленках у неё лежит раскрытая книжка, и она читает её так увлечённо, что не видит, совсем даже не замечает меня!

Я дёрнулся вниз, вдавился в гелеобразную мембрану всем телом, пытаясь прорваться сквозь упругую пленку.

– Аля!.. Аля!.. – закричал я, но из горла вылетел лишь бесплотный хрипловатый шелест. Я попытался разорвать мембрану руками, но, чем глубже я в неё проникал, тем плотнее и упруже становилась полупрозрачная пленка… У меня кончились силы, голос, дыхание, я завязал в густом геле, как бабочка в клейкой паучьей паутине.

– Аля… помоги мне, – прохрипел я, уже не надеясь на то, что она меня услышит. Но она неожиданно вздрогнула, подняла голову вверх и удивлённо посмотрела на меня… и в этот же миг мембрана треснула, лопнула, как набухший волдырь, и я вывалился через трещину на жёсткий пол.

Я подтянул под себя ноги и сжался в комок. Пол был неровным и грязным и почему-то немного подрагивал. Голову безжалостно сдавило тугим обручем, так что в височных артериях тяжело пульсировала кровь, с трудом проталкиваясь по пережатым сосудам. Я застонал от боли и открыл глаза. Через испещрённые вертикальными щелями стены ослепительными полосками пробивался солнечный свет. Я приподнялся на руках и с трудом сел на пол. Комнатка была небольшой, метра три на пять. И, судя по тому, что её трясло, а временами так сильно подбрасывало, нас куда-то везли в закрытом фургоне. Нас? Ну да, нас… У противоположной стены сидел Шах, привычным застывшим взглядом уставившись в одну точку. А где же моя Аля?..

…твоя Аля? Да какая же она твоя? Ты же от неё отказался. Сам. По собственной воле. А где она? Да известно, где. Осталась в твоём наркотическом сне. Ты же знаешь, её место отныне и навсегда – только в твоих снах…

– Сколько же я так провалялся… – вслух пробормотал я. Так, сам для себя, просто чтобы убедиться, что могу говорить, что не высосала до конца мой голос та липкая мембрана из моего наркотического бреда.

– Долго, – как ни в чем не бывало ответил Шах. От неожиданности я едва не подпрыгнул. Что это было?! Такой нормальный – да-да, вот именно, что нормальный! – ответ на мой вопрос?! Откуда?! Мало того, я же сказал ту фразу по-арабски. Он что, меня понимает, слышит?.. Он снова научился думать?! Но как?!!!

– Шах, ты… ты знаешь, кто я?

Я смотрел на него в напряженном ожидании.

– Да. Ты мой друг.

– И ты знаешь, где мы находимся?

– В ИДАРе. Но нас почему-то арестовали.

Чёрт возьми, да он же всё понимает! И разговаривает со мной, как совершенно нормальный человек! Но что могло произойти? Когда? Каким образом? Почему я пропустил этот момент? Неужели…

– Шах, а ты читал ту бумагу о правах?

– Читал, – кивнул он.

– И после неё тебе было плохо?

– Нет. Мне было хорошо. Я как будто всё вспомнил… Словно спал-спал и проснулся… И всё увидел… Но теперь мне снова становится плохо… Я это чувствую… Как прежде…

Он сидел, зажав голову между колен.

– Шах, Шах! Подожди, не уходи! – я подполз к нему, схватил его за плечо и начал трясти. – Шах, не уходи!!!

Но скрючившаяся у стены фигура молчала.

Ну вот и всё. Словно приоткрылось на короткий миг оконце внутрь его души, выпустило наружу светлый лучик, и снова захлопнулось-запечаталось наглухо. Не достучаться…

Ладно, братишка, мы за тебя ещё повоюем…

Я потёр затёкшие от наручников кисти и криво усмехнулся. Не слишком ли оптимистично насчёт повоюем? И куда вообще нас везут? И как долго? Сколько времени я провалялся в наркотическом трансе? Кто знает?.. Действие арабских стихов могло быть очень разным в зависимости от стихотворного размера, рифм, ритмики, от содержания – для тех, кто его понимает – и даже от самого человека. Нас могли везти в этом фургоне меньше часа, а могли и сутки. По крайней мере, воздух в Касабланке был влажным и пахнул океаном – запах, который не спутаешь ни с чем. А здесь он был сухим и горячим. Значит, нас везут вдаль от побережья, в сторону пустыни.

Я повернулся и прижался глазом к щели между досками. Моя догадка оказалась верной. Снаружи, насколько хватало взгляда, простиралась чёрная каменистая хаммада. И лишь далеко-далеко, на самой кромке горизонта, тянулась тонкая насыщено-охровая нить… пески таинственной Сахары, сказочной и проклятой земли, некогда бывшей щедрым цветущим краем. Но люди этой земли однажды отказались помочь своему соседу, попросившему у них защиты от врагов, и этот человек был убит дикими кочевниками. Тогда разгневанный отшельник-марабу проклял этот народ и наслал несчастья на их плодородную землю, и она постепенно сделалась голой и бесплодной, и ничего не осталось на ней, кроме мёртвого песка…