Александр Проханов - Русский

Он запрещал себе думать о покойных маме и бабушке, боясь, что их милые, любимые лица, их голоса, их платья и чашки, которые они расставляли для вечернего чаепития, – что все это поглотит чернильное пятно, и они умрут вторично. Но они явились помимо его воли, и он видел мамино прекрасное, с гордыми чертами лицо и седую бабушкину голову, на которую падал зайчик света. И мысль о них казалась спасительной. Его собственная смерть дарует встречу с ними. Смерть, его ожидавшая, разрушала преграду между ними и им. Свидание с ними, о котором мечтал, которое случалось во сне, оно станет возможным, когда он умрет. Его мысль о них, любимых, была коридором, который уводил его из мрачной темницы прямо к ним. Была световодом, по которому он после смерти помчится к ним со скоростью света. И эти переживания казались спасительными. Но потом и они превратились в панику, в ужас, в беспомощность.

Он думал об отце, чей образ смутно туманился в его детской памяти. И эти мысли были похожи на упреки и сетования. Отец ушел на загадочную азиатскую войну – и уже не вернется, чтобы защитить своего сына, не вызволит его из беды. Потратил свою жизнь на какие-то невнятные цели. Пожертвовал жизнью сына ради этих загадочных целей.

Он постарался овладеть собой. Космическое поражение, которое он потерпел, сражаясь с тьмой, не должно было отнять победу над страхом, которую он одержал, замышляя восстание. Его сокровенная суть, нырнувшая от побоев в самую глубину избитого тела, вышла на свободу и не желала ее терять. Если ему суждено умереть, он умрет не рабом, а свободным. Умрет достойно – и этой достойной смертью посрамит тьму.

«Достойно. Умереть достойно», – говорил он себе, перебирая звенья стальной цепи, добираясь до кольца в бетонной стене.

И эта цепь с железными звеньями была четками, которые кто-то вложил ему в руки, чтобы он помолился. Хватая пальцами очередное звено, он молился всему, что любил. Голубой фарфоровой чашке с золотым меандром, оставшейся от бабушкиного свадебного сервиза. Гранатовому колье, которое мама надевала по праздникам, и тогда ее белая шея казалась обрызганной темно-алыми тяжелыми каплями. Сиреневой в зимних сумерках колокольне, которая смотрела в окно его детской спальни. Одинокому фонарю в переулке, под которым летела метель, – и в белом пятне света пробегал торопливый прохожий. Красной осине в синем студеном небе, с которой ему на лицо упал круглый, с волнистыми краями лист, – и он его целовал, вдыхая горькие запахи осени. Стихотворению Блока о девушке, что пела в церковном хоре. Восхитительным фрескам Диего Риверы на фасадах колледжа в Мехико. Истребителю, похожему на крылатую иглу, что стоял на площадке в авиасалоне, – и он трогал отточенные кромки машины, в которых звенела музыка сверхзвуковых скоростей. Маленькой прелестной руке Нинон, от которой пахло цветами, – и она тихо водила пальцем по его груди, создавая какой-то затейливый рисунок, и он, закрыв глаза, угадал, что она рисует бабочку.

Так, перебирая свои железные четки, он достиг кольца в стене, предполагавшего самую главную молитву. И он стал молиться Богу.

Он не помнил ни единой молитвы, не бывал в церкви и не знал, о чем просить Бога. Все, что случилось с ним, все его злоключения, его плен, порыв к свободе, и его поражение, и следующая за этим поражением неизбежная смерть – все это было известно Богу, входило в его планы, было проявлением Божественной воли. И глупо было умолять Бога отказаться от своего замысла, перечить его воле. Единственно, о чем он решился просить Бога в свой предсмертный час, это о том, чтобы Бог обнаружил свое Божественное присутствие, оказался рядом.

Серж почувствовал, что темница вдруг наполнилась. Ее наполнил не звук, не цвет, не живое существо и не прозрачная материя. Тому, что наполнило темницу, не было названия. Но оно явилось и безмолвно присутствовало рядом. И он понял, что это Бог.

Бог не проявлял себя никак – ни гневом, ни радостью, ни милосердием. Он не вселял надежду, не наставлял, как прожить Сержу его последние часы. Он просто был. И они молча соседствовали, не общались, и Серж боялся шевельнуться, чтобы не коснуться Бога, не нарушить их безмолвное соседство. А потом Бог исчез. Темница снова была пустой, и в руке Сержа оставалось холодное стальное кольцо.

Он заснул, и ему снилось, что он превратился в световую волну и летит в сияющих вспышках туда, где поджидают его мама и бабушка. Они встречаются, он обнимает хрупкое тело бабушки, чувствует горячие объятия мамы, говорит им: «Как я вас люблю!»

Счастье сна прервалось воем сирены, будто картина «Герника» обрела свое музыкальное воплощение. Железная дверь лязгнула, и яркий слепящий фонарь осветил его, лежащего на полу, обнимающего железную цепь.

– Вставай, беглец, мясорубка ждет, – хохотнул охранник, пинком поднимая его. – А фарш, как известно, не бегает.

Не все было понятно Сержу в словах охранника, кроме того что настал его час. Тело болело, и он, напрягая мускулы, чувствовал пробегающую волну боли. Охранник завел ему руки за спину и скрутил запястья веревкой. Снял цепь. Фонарь высвечивал на полу яркое подвижное пятно, и Серж шел, наступая в это серебристое пятно, как в воду.

Его провели по тоннелю, вдоль стальной колеи, туда, где на рельсах стояла тележка с высоким металлическим ящиком. Боковая створка ящика была открыта, и охранник затолкал его в контейнер и захлопнул дверцу. Появились таджики, неся тяжелую бадью. Таджиков было четверо. Не глядя на Сержа, они подхватили бадью, подняли и накренили над краем контейнера. Внутрь, хлюпая и бурля, полилась холодная жижа, состоящая из пищевых отходов, которыми кормили невольников на завтрак. Серж почувствовал, как холодно стало его ногам и животу, как пахнуло тошнотворной слизью.

Таджики подтащили еще одну бадью и заполнили ящик до верха. Из липкого месива, состоящего из несвежих объедков, возвышались плечи и голова Сержа, и он видел совсем близко от глаз огрызки хлеба, мятые помидоры, рыбьи кости, корки арбуза, зеленоватую и красноватую гущу, в которой плавали колечки жира. Тело было стиснуто липкой холодной массой, которая пропитала одежду.

– Теперь ты сам, как помидор! – засмеялся охранник. – А ну, веселей, азиаты! – приказал он таджикам.

Те навалились на тележку и покатили ее по рельсам, и Серж видел, как у самого подбородка колышется вонючая жижа.

Его привезли туда, где обычно выстраивалась колонна невольников перед тем, как их погонят на работу.

Он увидел площадку, на которой вдоль стен были выстроены пленники, их одинаково серые одежды, заросшие бородой и щетиной лица, унылые глаза. Их охраняли автоматчики. Вдоль рядов прохаживался китаец Сен, невозмутимый, с луновидным желтоватым лицом, на котором чуть подрагивали кошачьи усы. На рельсах, освещенная прожектором, стояла другая тележка, полная какой-то рухляди, из которой торчала голова белоруса Андрея. Она была страшно изуродована. Губы порваны. Один глаз накрывала сине-лиловая набухшая мякоть. Другой, с кровавым белком, дико блестел. Светлые волосы слиплись в красный колтун. Белорус не мог шевельнуться, потому что ящик был туго набит пиджаками, кофтами, юбками, снятыми с покойников в крематории. Тележки сблизились, стукнулись одна о другую.