Эден Лернер - Город на холме

Малка сменила меня на вахте с младенцем, а я пошла гулять и общаться. Не знаю почему, оглянулась на Шрагу. Он по-прежнему сидел под деревом, слева ребенок, справа автомат. Так и живем с мая сорок восьмого года.

Стемнело, детям раздали шарики на резинках, отливающие разноцветными бликами. Услышала заливистую французскую речь и присоединилась к компании, занятой интеллектуальным пинг-понгом. Дети, рожденные в Израиле, хоть и говорили по-французски, но высказывались прямо, без намеков и аллегорий. А репатрианты – так, как в стране исхода привыкли. Интеллектуальный пинг-понг сопровождался блинами, которые взлетали над сковородой, словно пытаясь догнать стремительно заходившие солнце. Как будто не было этих сорока лет, как будто я опять двадцатилетняя студентка, уверенная, что настал долгожданный мир и меня ждет счастье.

−… гверет Офира Моргенталер, – долетели до меня слова, сказанные со сцены в микрофон.

Я застыла, не зная, куда девать себя и тарелку с блинами. Синие язычки пламени плясали в тарелке, ради праздника блины полагается поливать кальвадосом и поджигать. В сумерках получалось очень эффектно.

− У нас сегодня в гостях совершенно особенный человек. Просим выйти на сцену ровесницу государства, госпожу Офиру Моргенталер, – сказали со сцены.

И правда, ровесница государства. Я же всегда отмечаю по грегорианскому календарю, 14-го мая. Если вообще отмечаю. Я отставила тарелку и вышла на сцену. Кто-то сунул мне в руки микрофон. Что бы им сказать? Наверное, по-простому – спасибо.

−… и не променяла бы ни на какое другое время и место. Ам Исраэль хай. Эрец Исраэль шелану. Тода [240].

Народ зааплодировал, и тут на сцену внесли торт, величиной с хороший письменный стол, а на нем – 61 свечка. Это уже американцы, они не могут представить себя дня рождения без торта со свечками, даже если это день рождения страны. Дети столпились вокруг, задули свечи, и я торжественно отрезала первый кусочек.

Где-то около девяти вечера народ, во всяком случае те, кто с маленькими детьми, стал расползаться по машинам. Я нашла своих и с первого взгляда поняла, что между ними черная кошка пробежала. Как всегда, Шрага по существу прав, но самовыразился в грубой и неприемлемой форме, и Малка ходит пришибленная. Зуб даю, Малка хотела пригубить чего-нибудь некрепкого и сладкого, а он запретил. Пока она кормит ребенка – никакого алкоголя. Мы посадили детей в машину, и я уже приготовилась сесть на переднее сидение, как последовало распоряжение.

− Малка, ты сядешь спереди. И открой волосы, мы уже не на людях [241].

А что я говорила? Он же собственник, контролер, начальник умывальников и командир полотенец (последние два выражения Малка регулярно употребляла, и я их выучила). Малка может сколько хочет обижаться, но сидеть она будет там, где он скажет. Я скромно подождала, пока Малка решит, куда ей садиться, и только тогда села сама. Она ничего не сказала, только откинула спинку переднего кресла до половины, свернулась на удивление маленьким клубком и демонстративно закрыла глаза, хотя ехать тут минут пятнадцать-двадцать. Шрага, похоже, не понял даже, что ему выражают фи, или не хотел понимать. Левой рукой он вел машину, а ладонь правой то почти целиком накрывала узкую малкину спину, то скользила по ее волосам, то ложилась на маленькие босые ступни с алыми ногтями. Она под его контролем, а что у нее на душе происходит, ему все равно. Ну что делать с таким уродом? Он поймал мой взгляд в зеркале заднего вида.

− Ты хочешь, чтобы я музыку поставил?

−Я хочу, чтобы ты относился к своей жене, как к человеку. Как к человеку, понимаешь? Она у тебя вещь. Красивая, любимая, драгоценная, но вещь. Мне это не нравится.

− Что именно я должен делать по-другому?

Моего совета он хоть спрашивает. Больше никто ему не советует. Кому охота быть посланным “абайта на три буквы”. Подозреваю, что если бы наши праотцы встали из гробницы тут неподалеку и вздумали вмешиваться в его дела, то получили бы такой же короткий и категоричный ответ, пусть по форме и более вежливый. Его рука скользнула вдоль малкиной спины и задержалась на талии. Ну что, его можно понять, талия там такая же соблазнительная, как вся хозяйка. Четыре месяца назад родила, уму непостижимо.

− Я тебе фразой из Талмуда отвечу. Бошта шель иша меруба мишель иш [242].

Глаза в зеркале заднего вида удивленно расширились, а я не удержалась и рассмеялась. Вид у него был такой же, как у этих идиоток на блокпосту зимой, когда я начала “снимать”. Я лишние десять лет проживу только за один этот момент безмерного удивления. Ничего, ему полезно.

− Не понимаю, где ты видишь проблему. Гиора, например, все устраивает, а он ей родной отец.

Гиора! Нашел себе моральный авторитет! Нет, я не хочу сказать ничего плохого, человек он в целом приличный, и дочь любит, и много ей помогает. Но за всю свою долгую и разнообразную личную жизнь я не видела такого ловеласа и бабника. Из России, из России, а даст фору любому сабре. Там каждые полгода новая любовница, все не меньше чем на двадцать лет младше и одна другой красивее. Конечно, на этом фоне Шрага смотрится очень даже. На себя лично он практически не тратит, выполняет не слабую долю домашней работы и ухода за детьми, и при этом не то что не ходит, но даже не смотрит налево.

− Я тебе так скажу. Если Малка плачет оттого, что ты сказал – ты уже неправ. Все. Разговор окончен. Как избежать таких ситуаций, я уверена что ты разберешься. Твоя же жена. Хочешь резко высказываться – пожалуйста. В синагоге, на стройке, даже мне, ради Бога. Но не Малке. Ты главный человек в ее жизни, она тебя любит без памяти и чтит больше, чем тебе полезно, и все, что бы ты ни сказал, воспринимает как абсолютную истину. Даже если ты несешь абсолютную чушь.

Может быть, я сама слишком резко высказалась, надо бы как-нибудь смягчить. В конце концов, он действительно на высоте как муж и как отец, и любит Малку, и со всем справится. Слова застряли у меня в горле, потому что совсем близко раздались выстрелы, справа от меня лопнуло стекло, я инстинктивно подняла правую руку, закрывая лицо. Где-то между подмышкой и грудью я почуствовала резкий ожог, потом стало холодно и мокро. Детский плач, выстрелы и треск пластмассы слились в один непереносимый шум, что-то разбухало у меня внутри, затрудняя дыхание. Я перегнулась через сидение, нависая над автокреслами с детьми и цепляясь за спинку сидения непростреленной левой рукой. Какое счастье, что Малка села спереди. Но почему у меня не получается говорить? Я же пытаюсь сказать, что я держусь, я в порядке, почему выходит какой-то клекот вместо слов?

Я очнулась на улице. Темное звездное небо над головой. Правый бок как деревянный, я его не чувствую. И маска на лице, и толстый голубой шланг из маски. Так, значит, я жива. Поскриплю еще, есть ради кого. Звезды над головой качнулись и канули во тьму. Их затмила мигалка от амбуланса. Из темноты возник Шрага, я еще никогда не разговаривала с ним лежа на спине. Он еще ни разу не казался мне таким огромным. И никогда его лицо не было таким гранитным. Он взял меня за руку.