Эден Лернер - Город на холме

− Отойди, – тихо сказал я по-арабски стоящей впереди меня девушке, держащей над головой палестинский флаг, и добавил уже громче по-английски: – Ты вторгаешься в мое пространство.

Она обернулась и закричала

− Какое твое пространство! Это вы пришли на нашу землю как завоеватели! С вашими бомбами, с вашими танками, вашим слезоточивым газом!

Все-таки есть хоть какая-то польза от этого роста, из-за которого я мучаюсь в большинстве легковых машин и вынужден покупать одежду по каталогам Big and Tall. Вынуть у нее из рук флаг не составило труда, она просто не ожидала такого движения сверху, вроде подъемного крана. Скомкал в руке и обратился к солдатам:

− Ну что, ребята, кому коврик в ванную? Продается раз, продается два, продается три, ни-ко-му не нужен.

И зашвырнул на запретную зону в границах Кармей Цура. Солдаты смотрели на меня с восхищением, как будто я по меньшей мере подбил вражеский танк. Неудобно даже, честное слово. Дело было не в моей персоне и не в этой злосчастной тряпке, а в том, что все устали от лицемерия. От запрета назвать врага врагом. От разговоров о мире на фоне регулярной гибели людей.

Визг поднялся до небес, но тронуть меня никто не посмел, при иностранцах-то. Когда-то я не понимал Хиллари и ее ритуал мытья полов. А потом понял, что это не флаг. Это тряпка, заляпанная еврейской кровью. И что я в этом должен уважать?

− Мы протестуем мирно, а вы применяете насилие!

Ну да. Днем мирно протестуют женщины, а ночью рыщут вдоль забора, ища дырку, двуногие волки с тесаками.

− Сколько детей ты арестовал? Сколько домов разрушил? Сколько пленников унизил?

Это она мне? Какой накал эмоций. Какую актрису Габима потеряла. Офира завзятая театралка была, ни одной премьеры не пропускала. Офира, а-Ш ем икд ом дам а [251].

− Сколько палестинцев ты убил?

− Недостаточно, – сквозь зубы бросил я, глядя на красные крыши Кармей Цур. У меня счеты за Офиру и за Малку, а я их не оплатил. Все нормальные страны сторицей оплачивают подобные счета за своих граждан. Все, кроме нашей. Мы снабжаем водой и электричеством деревни, где выросли и ходят в героях убийцы. Трудно сохранить лояльность стране, которая ни в грош не ценит твою жизнь и жизнь твоих близких.

Господи, да что же это за наказание! Пока эти тут нам рассказывают о преступлениях сионистского режима и своих страданиях, сообщники уже орудуют у забора с пассатижами и резаками. “Еврей! Газ! Уйди!” − услышал я крик на иврите и не замедлил уйти. Только не в сторону собственной машины, а в сторону забора. В ход пошли шумовые гранаты и слезоточивый газ, группа поддержки на гребне холма разбежалась, и солдаты смогли, не отвлекаясь, заняться нейтрализацией разрушителей забора. Их было довольно много, около десяти человек, половина − израильтяне и иностранцы. Арабов побросали в БТР, и тут выяснилось, что насчет израильтян и иностранцев солдатам инструкций никто не дал. Ну а я гражданское лицо и инструкций ждать не обязан. Стоящий ближе всех солдат кинул мне пару наручников.

− Ты мне руку вывернешь! – возмутился на иврите человек, которого я держал. Резак, которым он резал проволку на заборе, валялся рядом.

− Непременно выверну, – согласился я, со всей силы затягивая наручники и с трудом справляясь с позывами на рвоту. Это же еврей, так нельзя. По склону холма к нам поднимались два жителя Кармей Цура с автоматами наперевес. Лица решительные, но выражение глаз затравленное. Они не знали, чего ждать от солдат, помощи или позора. Я поймал взгляд шедшего впереди, тихо сказал, как пароль: “Ам Исраэль Хай”, − и показал глазами на задержанного.

− Это же поселенцы! Они меня убьют! Кто тебе дал право подвергать опасности мою жизнь?

Вот. Вот и вся идеология, яснее не скажешь. Его жизнь − это самое ценное, что у него есть. Для него и горы поставлены и моря налиты и единственное назначение других евреев – это делать его жизнь удобной и безопасной. Те евреи, у которых другие приоритеты, – априори убийцы. Арабы вообще побоку, он упражняется тут просто потому, что свербит и чешется в одном месте чувство вины за собственные привилегии. Никогда он не отдаст свою драгоценную жизнь за арабов и их нелепые претензии.

− Твою жизнь, говоришь? Да я и своей-то не очень дорожу.

Поселенцы напротив нас заулыбались, видно, этот борец за права не понял моей логики и его недоумение их позабавило. А вот они как раз поняли меня очень хорошо, в конце концов они знали, что это такое – нечто ценнее собственной жизни. Не снимая с него наручников, я взял его за шиворот и пропихнул в им же прорезанную в заборе дырку. Пусть делают с ним, что хотят. Я был уверен, что милосердие они все-таки проявят, если не к нему, то к еврейской матери, которая себе на позор его родила. А нет – их на то право. Ведь через эту дырку их ночью придут убивать, и армия их, может, защитит, а может, нет.

Я возвращался со стройки довольно поздно, солнце уже садилось за спиной, я словно ехал во все более сгущающиеся сумерки, в самую темноту. На полпути между побережьем и Иерусалимом остановился и подобрал тремписта странного вида. Джинсы, кросовки, майка с надписью Hard Rock Café Tel Aviv, гитара наперевес и при этом кипа на всю голову и борода соответствующая, даже странно для такого юного создания.

− Тебе куда? – спросил он, видимо, ни на что особо не надеясь.

− В Кирьят-Арбу.

− И мне почти туда же. А то я думал все, увяз, не доберусь до темноты.

Что-то шевельнулось в моем застывшем, замороженном существе, знающем только один способ справиться со скорбью – превратиться в автомат, не видеть, не слышать, не думать. Что-то знакомое я уловил в его интонации. Я увяз в даф йоми [252]. Неужели? Поймав в зеркале его взгляд, я скорее прошептал, чем пропел:

− Ты что, из России?

− Нет, я из Хеврона. Ты служил там в 2005-м, весной. Мы с тобой учили даф йоми, сидя на арабском диване. Ты играл на гитаре, а я запомнил кое-что.

− Шрага? Стамблер? Ну ты даешь.

− Я-то что? Ты про себя расскажи.

Его забрали из Хеврона в конце лета 2005-го. Служба как служба. После демобилизации пошел в университет, главным образом, чтобы родители отвязались. Чужой жемчуг всегда гуще нанизан. Кто бы мне оплатил кормежку, крышу над головой и дал возможность целый день сидеть в библиотеке и читать, читать, читать на разных языках все, что я в детстве и юности упустил. Господи, это же надо думать такую ерунду. Да, на меня свалилась ответственность за младших братьев и сестер, какой уж тут университет. Но мои-то, по крайней мере, живы, а у него была одна сестра и та погибла.