Эден Лернер - Город на холме

− Я поеду в больницу с тобой.

Счас! Он всерьез уверен, что врачи не справятся без его пригляда. Вот самомнение! Но если он собрался со мной в больницу, значит, больше никто не пострадал. Пусть идет к своей жене и детям, утешает их и поддерживает. А мы с врачами как-нибудь справимся. Я погладила его по руке и как могла энергично замотала головой.

− Ты не хочешь, чтобы я ехал?

Что бы такое придумать, чтобы он чувствовал, что он мне помогает? Я подняла вверх левую руку и нарисовала в воздухе контур кошачьей головы с треугольными ушами.

− Аттикус?

Я закивала.

− Да, да, конечно.

Пока меня не погрузили в амбуланс, я держала его руку, не могла себе отказать. Мне было так холодно, а она была такой теплой. Я всегда гордилась тобой, Шрага-в-какой-то-степени-бен-Офира. Даже когда у меня не было для этого никаких видимых оснований. Там, где все видели агрессивного необучаемого мальчишку с прескверным характером, я разглядела самый что ни на есть звездный материал. Бесстрашный, бескорыстный, не способный на обман, ни признающий слова “не могу”. Ни с кем другим я бы не стала возиться. Никого другого не пустила бы в свое сердце и свой дом. Любого ребенка я бы закрывала от пуль, любого, слышишь, меня отец так воспитал, что ни один человек не рождается преступником и террористом. Но твои дети – любимые. Потому что твои.

Передо мной возникла высокая седая женщина в темно-зеленой хирургической спецодежде.

− Вы сын?

− Да.

− Мы ничего не могли сделать. Тотальный гемоторакс и спадение обоих легких. В правом боку у нее было четыре пулевых отверстия, но пули мы извлекли только две.

Две пули. На одной было написано – Реувен Стамблер. На другой – Виктория-Офира Стамблер. Она их остановила.

Я вышел на стоянку и с ужасом понял, что не помню, где припарковался. Такого со мной не было еще ни разу. Надо ехать, забирать кота, договариваться с хеврой кадишей [243]. А Ронен? Я даже телефона его не знаю. Звонить наугад в ташкентский бейт-хабад. Здравствуй, Ронен, я угробил твою мать, не сумел ее защитить. Как жить после этого? Я отправил Малке сообщение, состоявшее из трех слов: “Благословен Судья праведный” [244]. На большее меня не хватило. Посреди общей для всего народа радости они все-таки устроили мне настоящую Катастрофу, без дураков. Я кусал губы, рот наполнился кровью. Вкус железа, вкус смерти. Накба. Моя персональная накба.

Квартира еще не знала, что случилось с хозяйкой. Невидящим взглядом я скользил по книжным полкам, по фотографиям и картинам на стенах. Аттикус подошел, встал на задние лапы, упершись передними мне в ногу. Типа, корми, раз пришел. Я стал шарить по кухне в поисках корма и наконец наткнулся на неначатый мешок. Это был дорогой, органический корм специально для пожилых животных. К мешку был приколот конверт, на котором офириной рукой было написано мое имя.

Шрага, радость моя, если ты читаешь это письмо, значит, все получилось, как я хотела. Согласись, если бы не ты хоронил меня, а я тебя, было бы в сто раз хуже. Я оставила завещание в нотариальной конторе такой-то, но надеюсь, что у моего сына все-таки хватит ума и такта не оспаривать мою последнюю волю. Я оставила ему квартиру, а тебе библиотеку. Моему сыну она не нужна, ХАБАД заменил ему весь остальной мир, так что книги я оставляю вам с Малкой. Там антикварные издания из предвоенной Европы, автографы известных людей. Все это мой отец много лет собирал, это единственная ценность, которую ему удалось вывезти из Германии. Некоторые издания сохранились только в экземплярах, вывезенных в Палестину, потому что наци чистили государственные и частные библиотеки, а то, что они не успели вычистить, пропало во время бомбежек. Немецкие коллекционеры за каждый такой экземпляр готовы платить сумасшедшие деньги. Обратитесь в немецкое посольство к атташе по культуре и вас свяжут с нужными людьми. Прошу тебя, не обижайся на мое решение. Я успела хорошо тебя узнать и понимаю, что эта квартира все равно тяготила бы тебя, ты бы все равно ее продал и отдал деньги Ронену на его Бейт-Хабад, тем более, что они в трудной ситуации пришли Малке на помощь. Спасибо тебе за то, что последние годы моей жизни были озарены любовью. Спасибо тебе за Малку и ваших детей. Мне было тепло у вашего очага. Будьте счастливы. Офира.

Почему она оставила мне это письмо в таком странном месте? Она права. Она действительно хорошо успела меня узнать. Теперь, когда ее не стало, это квартира Ронена. Мне нечего здесь делать, только кормить кота и поливать растения. Я никогда не стал бы шарить по ее шкафам, и она это знала. Поэтому и оставила письмо там, где оставила. Я отыскал клетку, собрал миски, корм, лоток, наполнитель для лотка. Отнес все, кроме клетки, в машину и вернулся наверх.

− Ну что, поехали. Будешь ты теперь кот-поселенец. Как тебе такая переспектива?

Хевра кадиша согласилась отложить похороны до приезда Ронена. Он приехал на следующий день. Узнав об этом от Малки, я понял, что выдохся, и идти туда у меня уже нет сил. Я не хочу его видеть. Не потому, что он сделал мне что-нибудь плохое, а потому что между нами слишком много запретных тем. Он скажет мне, что не живи я в Кирьят Арбе и не работай в Кармей Цуре, Офира была бы жива, что она своей жизнью заплатила за мой гонор и право-поселенческие выкрутасы. Я готов это выслушать, но в любом другом месте, кроме кладбища. Это странное сочетание показного фанатизма и тщательно скрываемого опасения, что вера не достаточно крепка, что она не устоит под напором простых человеческих эмоций, часто встречается среди баалей-тшува. Это и заставило его расстаться с матерью задолго до того, как она умерла. Будь его вера крепче, никто бы не занял его место.

Я не мог примириться с мыслью, что Офиры больше нет. То время, когда ее не было в моей жизни, я успешно забыл, оно стало далеким и боли уже не причиняло. Она же всегда была рядом. Она давала мне читать добрые и мудрые книги и тратила часы на то, чтобы разъяснить непонятное. Она ждала меня из армии и помогала моим младшим. Терпеливо выслушивала и давала советы, учила быть мудрым и терпимым к недостаткам близких людей. Она любила мою жену и детей, как будто они были ей родными. “И взяла Наоми дитя, и прижала его к груди своей, и стала она ему нянькой…” [245]Наоми повезло, ей не пришлось закрывать маленького Оведа от пуль. И когда меня оскорбляли и третировали на блокпосту, пользуясь своей безнаказанностью, она, не раздумывая, встала рядом со мной, вооруженная только телефоном без камеры и безусловной материнской любовью. Она называла меня “радость моя”. Я больше никогда не услышу этих слов.

На следующий день поймали двух арабов, которые обстреляли мою машину. Двое братьев из деревни Дейр-Каифат. У меня было такое чувство, что мы похоронили не только Офиру. Мы похоронили надежды ее наивного отважного поколения, поколения победителей в Шестидневной войне. Я, поколение соглашений Осло и двух интифад, смотрел на них, как старик на подростков. Эти люди принимали в нашей стране все решения и никак не могли расстаться с иллюзиями времен своей юности. Никак не могли взять в толк, что с такими соседями у нас никогда не будет мирной спокойной жизни.