Эден Лернер - Город на холме

− Полгода назад я ушел из университета.

− Родители не обрадовались?

− Не то слово. Может, если бы я изучал какую-нибудь реальную специальность, было бы легче. Но общегуманитарные факультеты, психология, политология − это невозможно. Шрага, это вынос мозга. С таким же успехом я мог бы разговаривать с ними на языке суахили, они все равно ни слова не понимают. Родина – только для арабов. Солидарность – только с ними же. Скажешь “честь” − вообще смотрят, как на питекантропа.

− И чем ты сейчас занимаешься?

− В йешиве учусь.

− А специальность?

− Я же не женат, чего мне о заработке беспокоиться?

В общем, резонно, но не вечно же он будет холостым ходить.

− А если женишься?

− Да я работы не боюсь, за баранку сяду или на завод пойду. Уговорились мы с Тали. Она не возражает.

− Значит, Тали? Уже обзавелся? Разве полагается ешиботнику иметь подружку? – поддразнил я.

На его лице отразился совершенно детский страх, что йешивское начальство узнает.

− Я чужие секреты не разбалтываю. Я даже не знаю, в какой йешиве ты учишься.

− Шавей Хеврон.

Не фига себе. Живем практически в одном городе, а встретились вот так, на тремпе. Конечно, Шавей Хеврон. Ослепительно новое здание посреди окружающей древности. Кубик сахара на серой тарелке. Я уже полгода туда на уроки носа не казал, с тех пор как родилась Офира-маленькая. Я вспомнил, в какой страшной тесноте живут там мальчишки, спят на раскладушках в коридоре, в душ вечно очередь. Кто может, конечно, живет по семьям. И, что самое главное, от желающих там учиться отбоя нет. Люди месяцами в очереди стоят. У меня мелькнула мысль пригласить его жить к нам, но я тут же понял, что не выйдет. Малка бы обрадовалась, ей не мешают чужие люди дома, лишь бы тарелки за собой ставили в посудомойку. У каждого из нас есть заповеди, которые даются легко, как дыхание, а есть и такие, что даются с большим скрипом. Малка никогда не будет серой мышью, как законы скромности этого требуют. Она всегда будет привлекать внимание. А я всегда буду говорить, как есть, и называть вещи своими именами. Но мы любили наш долгожданный дом и любили принимать в нем гостей. Все портили вредные, непредсказуемые близнецы. Ну, приглашу я к нам Алекса, а они как начнут по квартире в прозрачном белье порхать. И что я могу с ними сделать? Не мои же дети.

− Ну и как тебе там?

− Трудно, если честно.

− Спать негде?

− Причем тут спать? Я же впервые стал учиться регулярно.

Пока мы выбирались из Иерусалима и вставали на шоссе № 60, я рассказал ему про Малку и про детей. В ответ услышал рассказ про Тали и с облегчением понял, что йешива йешивой, а личной инициативы Алекс не потерял. Дело было так. Тали, как и Алекса, маленькой привезли в страну в середине 90-х, я даже не понял, откуда именно из России. Она была девушка спортивная, в старших классах школы подрабатывала фитнес-инструктором, а служить пошла в МАГАВ. Отслужив, она выставила в фейсбук свою фотографию рядом с террористом, которого она задержала. Ничего даже похожего на издевательство там не было, более того, он сидел на стуле, а она стояла. Тали проявила смекалку и оперативность и обнаружила на этом существе взрывчатку. Может быть, публиковать эту фотографию было не самым умным поступком в ее жизни, но за это не убивают. История выплеснулась на всеобщее обсуждение, Тали заклеймили чуть ли не Эльзой Кох, и одновременно она сподобилась получить кучу восторженных писем с комплиментами своей фигуре и предложениями руки и сердца. На этом фоне выгодно выделялось серьезное вежливое письмо без единого намека на флирт. Там говорилось, что Тали имеет право гордиться хорошо сделанной работой, а алия из России имеет все основания гордиться Тали.

− А с соблюдением у нее как?

− Старается. А у твоей?

Ну кто меня дергал за язык начинать это разговор. Недаром говорят, что там, где десять праведников не устоят, стоит один баал-тшува. Десяти праведникам я бы сказал заняться собственными делами и не вмешиваться в мои. Но баалей-тшува беззащитны, им легко сделать больно, они платят за соблюдение ломкой всей предыдущей жизни. Деда своего я причислял туда же, потому что он верил и соблюдал после Аушвица. И Малка, объявившая о своем намерении присоединиться к евреям стоя надо рвом, заплатившая за это решение буквально собственной шкурой. В нашем с ней доме я старался ничего не нарушать, и это не было одолжением. Просто когда у тебя такой высокий – во всех смыслах – пример перед глазами, трудно не тянуться за ним. Мой “высокий” пример, почти метр шестьдесят. В Техасе она один раз застала меня за компьютером в субботу. Дом там был такой огромный, что я думал, она меня просто не найдет. “Ты перестанешь бунтовать, я знаю, что перестанешь. У нас же дети. Они на тебя смотрят”. Какие дети, подумал я тогда. У нас Реувен, а близнецы замечают меня, только когда хотят сказать очередную гадость. “У нас же дети”, − повторила Малка, и только тут до меня дошло.

− А у моей с соблюдением так, что я у нее учусь.

Надо было видеть это удивленное лицо. Наверное, у меня было такое же, когда Офира процитировала мне Талмуд в первый и последний раз. А ее предсмертные слова о том, что я отношусь к Малке не так, как следовало бы, жгли и жгли изнутри.

− А почему именно Шавей Хеврон? – сменил я тему.

− Ты же понимаешь. Это такой город. В него или тянет, как магнитом, или просыпаешься в ужасе и радуешься, что ты уже не там. Меня он забрал. Как и тебя, раз ты живешь в Кирьят Арбе.

− Это случайно вышло.

− Ну да. Ничего в нашей жизни не случайно.

− Ну, в общем ты прав. Чего в Хевроне нет, так это лицемерия и вранья. Так ты живешь прямо в йешиве или мы едем куда-то еще?

− Я скажу.

Нас обступили скалы, те самые скалы, из-за которых два месяца назад застрелили Офиру. Мой кошмар – бесконечная дорога среди скал с Офирой, истекающей кровью на заднем сидении. Час, два, три, и конца этому не видно.

− Вот здесь.

− Что здесь?

− Останови, я слезу.

Я огляделся. Непроглядная тьма, редкие огни арабских деревень, лагеря беженцев Арруб. Где я его высажу, на обочине? Неужели я чем-то его обидел? Даже если так, арабы обидят его куда сильней.

− Я что-то не так сказал?

− Почему вдруг?

− Почему ты хочешь выйти?

− Потому что я тут живу. Во всяком случае на ближайшие две недели.

− Где тут, на дороге?

− Нет, вон там.

Он показал вперед и направо, и я разглядел верхушку далекого холма. Сильный прожектор, пяток времянок. Все. Обычно такие маленькие форпосты “вырастают” из поселения побольше, а тут вот так, взяли и поставили. Почему же я раньше этого не замечал, я же ездил тут каждый день. Ясно, почему. Каждый раз заново переживая гибель Офиры, я уходил в себя, не смотрел по сторонам.