Лев Брандт - Пират (сборник)

Пелагея Васильевна кивала мужу, вздыхала и отворачивалась. Изредка она жаловалась мужу:

– Почтальон опять прошел мимо.

– Ну-ну, ничего не значит, – вяло успокаивал старик. – Разве легко оттуда прислать письмо. Ты не беспокойся, я своих знаю, они в лесу выросли. Руки у немцев коротки их поймать. Да…

Обедали старики молча. Прежде, в долгие годы совместной жизни, у них всегда находилось достаточно тем для разговоров, теперь они только изредка обменивались короткими замечаниями, остальное время молчали и даже старались не смотреть друг на друга.

Только иногда, не выдержав молчания, Пелагея Васильевна говорила как будто сама себе:

– Мне бы легче было там с ними умирать, чем вот так жить без них…

И тогда Петр Петрович страшно сердился. Он бросал ложку на стол и кричал на Пелагею Васильевну, кричал пронзительно, словно хотел во что бы то ни стало заглушить голос жены:

– Глупости! Глупости ты говоришь! Да ты сама согласилась уехать! Что бы ты там делала? Только мешала. Умирать! Что толку умирать, невелика наука… Они должны быть свободными, а мы бы у них сидели, как кувалды на шее… Вот я, я – фельдшер и мужчина, мне бы лучше было остаться, и то я молчу и не жалуюсь.

Петр Петрович сильно размахивал руками со скрюченными ревматическими пальцами и зло бросал в лицо жене новые и новые обидные слова.

– А ты, ты была бы только обузой для них!..

Пелагея Васильевна не возражала. Она вся сжималась, испуганно смотрела на мужа, словно ждала, что он скажет еще что-то страшное и непоправимое, но старик так же разом успокаивался и заканчивал уже другим тоном:

– Не стоит об этом говорить и думать, Поля. Вот кончится война…

И, не договорив, умолкал.

После еще долго сидели они за столом, не притрагиваясь к еде, погруженные каждый в свои думы, и думы их были похожи друг на друга, как две капли воды.

Однажды Петр Петрович принес жене подарок. Проходя через рынок, он увидел индюшку. Индюков, столь обычных у них на родине, здесь он увидел впервые. Старик купил птицу.

Семеня ногами и подпрыгивая сильнее обычного, он появился во дворе и, передавая ношу жене, сказал:

– Вот тебе, Пелагея Васильевна. Начнем сначала. Помнишь ведь, мы тоже когда-то начали с пары индюков. Это к счастью. Теперь надо ей только индюка достать, и мы заживем, как дома жили.

Пелагея Васильевна долго вертела птицу в руках, потом удовлетворенно кивнула головой.

– Хорошая индюшка. Присадистая, как попадья. Нестись хорошо должна. Вот только где достанем индюка?

– Достанем, – уверенно пообещал Петр Петрович.

Индюшка испуганно осматривалась, вытягивала шею, вертела по сторонам головой, потом уставилась на стариков удивленными, выпуклыми глазами и сердито закричала. Пелагея Васильевна подтолкнула мужа, указала пальцем на индюшку и спросила шепотом:

– Смотри, смотри, Петро, на кого она похожа? – И сразу же подсказала: – Да на Фаину Самусевич, свояченицу лесничего, глаза совсем такие, – и вдруг захохотала громко и весело, как не смеялась уже давно.

Старик несколько мгновений смотрел на жену, потом и он начал смеяться.

Они сидели на крылечке, смотрели на индюшку, подталкивали друг друга и хохотали до слез. Громкий смех стариков не нравился индюшке, кораллы на ее шее покраснели, хвост она развернула веером и закричала еще громче.

С этого дня Пелагея Васильевна начала вставать еще раньше. Индюшка ночевала на жердочке под самой крышей в маленьком дощатом сарайчике и встречала хозяйку, вытягивая навстречу ей голову с постоянно застывшим выражением удивления в глазах.

– Ну хватит, пора вставать, – ворчала хозяйка и ставила на пол еду.

Днем Фаина бродила по дворику, и Пелагея Васильевна, сидя у окна, делила свое внимание между почтальоном и индюшкой.

Каждое воскресенье Петр Петрович ходил на базар, но купить индюка ему не удавалось.

Зиму Фаина провела в сенях. Зимой маленький домик казался вымершим, старики вставали поздно, неторопливо завтракали, скупо обмениваясь словами, потом Петр Петрович надевал очки и доставал книгу. Читал он недолго – через две-три страницы уже клевал носом. Пелагея Васильевна, покормив индюшку, садилась у окна и, подышав на стекло, смотрела на улицу.

В середине зимы, около Нового года, она дождалась почтальона. Незнакомый человек коротко сообщал, что дети их живы, но сами писать им не могут.

Старики ожили, сделались говорливыми и несколько дней подряд вели себя так, как будто встретились после долгой разлуки и не могли наговориться. Но постепенно возбуждение прошло, и жизнь потекла снова скучно и монотонно.

А весной индюшка начала нестись.

В начале июня Фаина всеми доступными ей способами показала, что ей пришла пора высиживать детей. Индюка по-прежнему не было, старики охали, расстраивались, но горю помочь не могли. Пробовала Пелагея Васильевна привязать индюшку во дворе, но та кричала не переставая, рвалась к гнезду и отказывалась от пищи.

– Вот беда, околеет чертовка, – горевала Пелагея Васильевна и всплескивала короткими пухлыми руками.

– Да-да, слышал я и читал, что нет лучше матерей, чем индюшки, – говорил Петр Петрович и сокрушенно кивал головой.

Наконец старики решили посадить индюшку на куриные яйца, и Петр Петрович еще раз отправился на базар. Воротился он очень скоро и принес вместо куриных восемь гусиных яиц.

– Куриц надо зерном кормить, а гуси будут траву щипать до осени, и река тоже рядом, пусть плавают на здоровье, когда подрастут, – объяснял он жене.

Пелагея Васильевна согласилась с мужем и быстро устроила гнездо своей любимице.

Через десять минут индюшка, счастливая и успокоенная, сидела в углу сеней, прикрыв восемь голубовато-белых очень крупных яиц. Время от времени она приподнималась, наклоняла голову и долго не отрываясь смотрела на яйца, потом осторожно опускалась на гнездо. В выпуклых, удивленных глазах ее было теперь выражение покоя и счастья.

Фаина почти не сходила с гнезда, и Пелагея Васильевна снимала ее и выносила на двор кормить.

– Тьфу, скаженная, – сердилась старуха. – Я ей добра хочу, а она клюется.

Индюшка торопливо проглатывала несколько кусков размоченного в воде хлеба и мчалась на гнездо.

Петр Петрович, когда бывал дома, подолгу наблюдал за индюшкой, сам как индюк вытягивал худую сморщенную шею, кивал головой и, вздыхая, говорил:

– Мы, люди, так любить не умеем, пороху не хватает. Да…

– Тоже скажешь, просто глупая птица, – сердилась старуха. – Любить тоже надо с понятием. А то если я не сниму ее с гнезда, она и сама околеет, и детей в яйцах заморит.

– Что ни говори, но науке известно, что индюшки самые лучшие матери, так и написано. Да…

Пелагея Васильевна краснела, делала какие-то неопределенные быстрые движения руками, как будто искала подходящий предмет, чтобы бросить им в мужа, поднималась и, уходя, говорила: