Лев Брандт - Пират (сборник)

– Вот она какая, Фаина… Себя не пожалела… А ты… А мы… Глупая птица…

И вдруг, оборвав речь, уткнув лицо в шапку, зарыдал хрипло и глухо, весь сотрясаясь от рыданий.

Старуха схватила его за плечи, трясла изо всей силы и кричала:

– Не надо! Не надо! Не надо!

Внезапно ослабев, она умолкла и опустилась с ним рядом. Так они сидели оба, прижавшись друг к другу, глядели на реку и плакали навзрыд.

Несколько случайных прохожих остановились неподалеку. Белобрысый парень удил рядом рыбу, глядел на стариков и улыбался.

– Отчего они плачут? – спросил кто-то.

Парень еще больше оскалил редкие белые зубы и ответил:

– Несчастье у них случилось, индюшка в реке утопла, вот и горюют.

И махнул рукой.

В стороне от города, у самой реки, на обрыве, торчали два высоких здания. Одно из них не имело окон с наружной стороны. Гладкие серые стены полукругом тянулись вверх и заканчивались острой крышей такого же серого, безрадостного тона. Края здания повисли над обрывом. Глубоко внизу широкая и быстрая река шумела, резала берег, крутилась в водоворотах и вырыла яму. Сюда редко заглядывало солнце, и вода казалась густой и черной. Большие, головастые сомы водились в этой яме, но ловить их не разрешалось.

С другого берега был виден двор и внутренняя сторона полукруглого здания, изрешеченного множеством маленьких, тесно прижатых друг к другу окошек.

Это был известный на всю Россию острог.

Очень давно местные купцы выстроили рядом с ним громоздкую, неуклюжую церковь, похожую на тюрьму.

Лет десять назад острог стал только политическим. Его обнесли высокой стеной, и церковь лишилась своих прихожан.

Неприметный рыжий тюремный попик оказался на редкость упорным. Он долго еще служил длинные обедни и вечерни, а церковный сторож, за пономаря, отзванивал «Верую» и «Херувимы». По нескольку недель в церковь не заглядывала посторонняя душа, а батюшка аккуратно отрабатывал казенное жалованье, не пропуская ни одной службы.

Первым не выдержал сторож. С тоски он запил, допился до белой горячки и умер в больнице. Священник подал прошение о переводе, но шли месяцы, а ответ не приходил.

Зимой в пустой церкви было тоскливо до ужаса. Церковь стояла на юру, и холодные ветры продували ее насквозь.

Попик ежедневно ходил исполнять службы, но, когда в разбитое в самом верху окно врывался ветер, стучал на темных хорах и плакал под куполом, попик вздрагивал, пугливо оглядывался и торопливо, невпопад, крестился.

Однажды весной случайные богомольцы, зайдя в церковь, увидели, как одичавший, с давно нечесанной бородой и всклокоченными волосами батюшка стоял в полном облачении перед алтарем и читал «Чуден Днепр при тихой погоде». Попика отправили в больницу, на церковные двери навесили замок.

Теперь только раз или два в году служил в ней городской священник и приходили откуда-то богомольные старушки. Остальное время церковь пустовала.

На стенах потрескалась штукатурка, а большой зеленый купол, усеянный аляповатыми бронзовыми звездами, выцвел и облупился.

Только стаи диких голубей гнездились в куполе и нарушали безмолвие.

Посредине, между острогом и церковью, приютился маленький деревянный домик-сторожка. Он казался совсем крохотным и незаметным. В нем жила овдовевшая сторожиха с двумя рыжими детьми.

Берег по другую сторону реки был низкий, болотистый. Вдоль тянулись длинные, вросшие в землю красные кирпичные строения, похожие на сараи. От них круглый год шла удушливая вонь. Здесь стояли знаменитые кожевенные заводы. Летом вонь усиливалась, становилась невыносимой и отравляла окрестности.

Сразу же за красными кирпичными корпусами заводов начинались узкие, путаные улочки Заречья. Маленькие, деревянные домики лепились к самым стенам заводов.

Обитатели Заречья давно принюхались и притерпелись к непрерывной вони и почти ее не замечали. Большинство из них в Заречье родилось и выросло, они с детства работали на этих заводах и насквозь пропитались вонью. Горожане узнавали зареченцев по запаху.

Поздней осенью иногда бывают такие дни, когда после томительно долгой непогоды и слякоти вдруг с утра по-весеннему ярко засветит солнце. Чистое, словно выскобленное небо высоко висит над землей, а в садах, среди голых деревьев, красуются на солнце желто-зеленые тополя и оранжево-красные клены. Кажется, вот-вот набухнут почки на ольхах и липах и голые ветви их снова покроются зелеными, клейкими листьями.

В такой солнечный осенний день худой арестант, небольшого роста, широкоплечий, ходил по камере. Мешки под глазами, отросшая черная бородка яснее слов говорили, что в остроге он уже не первый день, а по легким следам загара на скулах можно было догадаться, что ему удалось захватить немного весеннего солнца.

Старческой, расслабленной походкой он сновал от окна к двери. Шесть шагов вперед, шесть назад, и так десятки, сотни, тысячи раз в день. На черном асфальте пола он протоптал белесую дорожку.

По временам арестант подходил к окошку и подолгу, не отрываясь смотрел в него.

Кусок пустынного неба – все, что он видел. Но там – за решеткой – воля. Здесь – грязная камера с железной койкой, привинченный к стене железный столик, облупленные стены и гладкая дверь с глазком посредине.

От яркой голубизны неба рябило в глазах; он тряс головой и снова начинал бродить по камере.

«Топ… топ… топ…» – однообразно и глухо стучали по асфальту его подошвы. Стены душили звук. Горела голова, стучало в висках, лихорадило. Арестант сжал холодными ладонями голову и застонал.

В тюрьме он сидел не первый раз, и ему знакомы были эти приступы временной слабости. Прежде арестант умел бороться с ними, но сегодня не находил в себе сил. Ему ни на минуту не удавалось забыться и даже мыслью уйти за пределы камеры.

В коридорах, за стеной, вверху, внизу, нигде не было слышно ни малейшего звука. Ничто не отвлекало внимания. Только изредка слышался еле уловимый шорох. Это тюремный надзиратель в мягких туфлях подкрадывался по мягкой дорожке к двери и заглядывал в глазок.

И толстая, литая железная дверь с минуту пристально смотрела на арестанта живым человеческим глазом.

Хотелось упасть на пол, биться головой о стены, кричать, кричать, сколько есть силы, чтобы оглохнуть от собственного голоса…

– Раз, два, три, четыре… десять… двадцать… сто… – арестант считал шаги. Только бы отвлечься, не думать, не чувствовать, не мучиться, не сдаться! – Две тысячи пятьсот… – механически отсчитывал он и думал о другом.