Захар Прилепин - Грех (сборник)

Присели, переводя дух. Вслушивались в стрельбу. Отсюда опять было неясно, как стреляют, кто, в какую сторону.

«Рации бы сейчас… Носимся тут…» – подумал Сержант печально, покосился на Витьку, и, показалось, тот понял его взгляд, отвернулся.

Сержант достал бинокль и стал смотреть на видную уже дорогу.

«„Козелок“ наш, наверное, проехал недавно…»

«Вот если добраться до того поворота налево, – понимал Сержант, – нам будет видно базу. Можно лёжа на насыпи рассмотреть всё. Только если кто-то поедет по дороге… Будет глупо. Никуда не убежишь».

«Вдвоём пойдём, – решил Сержант. – С Вялым? Кряжа бы взять, но у него гранатомёт. Он отсюда граником любую машину жахнет… А Вялый сразу в штыковую бросится… Ну, не Рыжего же брать. И Витьку не возьму. А Самара ещё молодой».

– Пошли, Вялый, – сказал. – Пацаны, прикроете, если что… Кряж, ты за старшего.

К дороге можно было бы доползти, но это уж совсем унизительным показалось.

И они побежали, сгибаясь и хватая воздух сильными руками.

«Какая дурь, – думал Сержант. – Бежим, как… Как дураки… Сейчас подбежим к дороге, и нам навстречу… черти эти… на машине… „Куда спешите, солдатики?“ – спросят. И мы развернёмся и побежим обратно…»

По камням и рытвинам, чуть ноги не поломав, добрались… Перебежали через дорогу, по которой ещё вчера ехали такие свободные, спокойные, локти наружу, потные морды улыбались… Вот и след от колёс, пыльный…

Скатились на задницах по насыпи. Поползли к повороту.

«Ну что, база… Как ты там, база?.. – думал Сержант, прислушиваясь. – Сейчас глянем, а там чёрный флаг висит…»

«Что же это творится в моей стране, – подумал ещё мельком. – Почему я ползаю по ней… а не хожу…»

База вот. Стоит углом, боком. Два смурых этажа, мешки в окнах. Ничего не видно. Никто её, по крайней мере, не штурмует. Лестницы не стоят приставные, не лезут по ним.

Сержант долго вглядывался, прищуриваясь, глупо надеясь, что увидит чью-то руку, махнувшую из бойницы, или даже лицо, и всё сразу станет ясно.

Потом взял бинокль, приник надбровными дугами.

База была непроницаема.

– Чего там? – не выдержал ожидания Вялый.

– Ничего, – ответил Сержант и передал Вялому бинокль: тот всё равно не поверил бы, что – ничего.

Вялый смотрел долго, и Сержант начал от этого уставать: надо было возвращаться в перелесок и снова думать, как быть.

Пить охота.

Достал фляжку, глотнул.

Вялый пополз куда-то. Сержант хмуро смотрел ему вслед, не окликая.

Насыпав себе пыли на чёрный берет, Вялый высунулся высоко, но смотрел уже не на базу, а куда-то в сторону.

Опять, злобная, началась стрельба – палили с другой, не видимой им стороны базы. С этой и некуда было стрелять, кроме как по дороге и по деревьям. От базы до перелеска лежало метров триста пустоты и песка, и всё это хорошо простреливалось.

Зато с оборотной стороны базы были холмы и ещё какие-то брошенные постройки, вроде конюшен или коровника. Там есть где укрыться бородатым.

– Я «козелок» вижу, – сказал Вялый, вернувшись: рожа грязная, но сухая, не потная – Сержант подивился на это.

– Где?

– За постройками торчит. Они объездной дорогой туда подъехали, видно. Мимо базы не проезжали. А то их наши могли бы обстрелять…

«С одной стороны, „козелок“ нам нужен: там рация, – размышлял Сержант. – С другой, у бородатых уже есть рации наши… И волну они знают. Они ведь разоружили пацанов, что ехали нам на смену… Или убили уже… Не будем об этом, не надо. Никого не убили. Все живы… О чём я?»

– Вялый, зачем нам этот «козелок»? – спросил Сержант вслух, чтоб не думать.

– Да тебе вообще ни хера не надо, – ответил Вялый, слизывая белую пыль с губ.

– Мне не надо. Надо тебе. Вот я советуюсь: зачем?

– Там рация.

– Я уже подумал. Чехи на ней уже сидят наверняка, на нашей волне. Что мы скажем в эту рацию: привет, братки, мы в лесу? Возьмите нас кто-нибудь!

– Лучше здесь в пыли сидеть? – спросил Вялый. – Без жратвы?

Сержант молчал недолго.

– В лес пойдём, – сказал. – А вечером – к постройкам. Когда стемнеет.

Сержант лежал на траве.

Всё тело томилось и ныло от неизбывного ощущения, что в этом лесу водятся другие человеческие звери и они могут прийти сюда.

Но прятаться было негде.

И думать не о чем.

Потому что любая мысль приводила к тому, что сегодня могут убить…

Как всё-таки это… глупо. Оказалось, что только так всё и выглядит – глупо: когда подступило к самой глотке.

Сержант вспомнил, как он позвонил матери, приехав сюда. Мать даже не знала, что он здесь: он ей не сказал, уезжая, обманул. И тут услышал её голос в трубке:

– Я убью тебя, сынок, что ж ты делаешь! – сказала мать.

Сержант даже улыбнулся тогда: настолько нелепо, настолько беззлобно и оттого ещё более жалостно прозвучали эти слова её.

Мать и сама испугалась своего «убью»: такого привычного дома, произносимого часто в сердцах, когда в детстве он ломал что-то, бедокурил как-то. А теперь это слово приобрело иной смысл, жуткий для матери.

– Не убью, не убий, не убейте! – такое ей хотелось, наверное, прокричать в трубку.

Но не было тогда для крика причин: на второй день после приезда отряда у них была первая и последняя нормальная перестрелка с той стороной. Какие-то твари минут десять с трёх позиций обстреливали блокпост, выпустили по два магазина и уползли в свои горы.

И всё… До сегодняшнего дня ничего серьёзного не случалось, мать.

«Думаешь всё-таки о матери», – поймал себя Сержант.

«Не думаю, не думаю, не помню никого, самых близких и самых родных не помню», – отмахнулся от себя же, понимая, что если вспомнит другую свою, разлитую в миру кровь по двум розовым, маленьким, пацанячьим, цыплячьим телам, то сразу сойдёт с ума.

«Хочу не помнить, хочу не страдать, хочу есть камни, крутить в жгуты глупые нервы, и чтоб не снилось ничего. Чтобы снились камни, звери, первобытное…»

«До Христа – то, что было до Христа: вот что нужно. Когда не было жалости и страха. И любви не было. И не было унижения…»

Сержант искал, на что опереться, и не мог: всё было слабым и тащило за собой умереть, всё было полно душою, теплом и такой нежностью, что невыносима для бытия.

Откуда-то выплыло призываемое всем существом мрачное лицо, оно было строго, ясно и чуждо всему, что кровоточило внутри. Сержант чувствовал своей лобной костью этот нечеловеческий, крепящий душу взгляд…

Он вздрогнул и понял, что заснул на секунду. Быть может, даже меньше, чем на секунду. И был у него сон.

Присел, всмотрелся в полутемь.

– Ты чего увидел? – спросил Самара.

– Сталина, – ответил Сержант хрипло, думая о своём.

– Сержант! – окликнул Самара.

– А.

– Ты что?

– Всё нормально. Собирай посты. Пошли охотиться.