Инна Тронина - Постумия

– Если пойдёшь на сделку со следствием, можем освободить тебя от наказания по делу девяносто шестого года. В 2011-м по нему истёк срок давности. В то же самое время мы имеем право не применять к тебе закон об истечении. То есть можно поступить и так, и этак. Всё зависит только от тебя.

– Вы меня совсем за идиота держите? – рассмеялся «НН». – Лучше я пойду по «мокрухе» двадцатилетнего розлива, где всего один труп, чем сейчас повешу на себя целое кладбище.

– Дело твоё, – сдержанно ответил генерал. – Насильно спасать тебя никто не станет.

– Не всё так однозначно, – немедленно парировал Финансист. – Никогда не говори «никогда». Что же касается младенца… Вон, даже на благополучном Западе отцы и дяди запихивают детишек в бэби-боксы – по самым разным причинам. Одному хлопчику уже полтора года было. Какой-то родственник хотел завладеть наследством. Так что совесть меня не мучила.

– А что любимую девушку убил?..

– Девушку! – фыркнул «НН». – Она родила в пятнадцать лет. И тогда жила сразу с тремя.

– Всё равно – человека.

– Аффект от ревности многое извиняет, – дёрнул щекой Матвиенко. – Вам ли меня не понять, Всеволод Михалыч? – И заговорщически подмигнул.

– Почему именно мне? – Голос генерала странно дрогнул. Я вообще удивлялась тому, что дядя ведёт себя так смирно с этим подонком. Другого он давно вмазал бы в стену.

– Как мужчине, конечно, – пояснил Финансист. – И вообще, всё в этом мире относительно. К примеру, запросто можно стрельнуть сигарету на улице. Но если кто-то ест шоколад, и ты попросишь кусочек, на тебя посмотрят, как на больного. Так и здесь. Просто сложилось определённое общественное мнение. Оно, конечно, важно, но моё мне нравится больше. К слову, народец – паршивая штука. Люди как дети – опасны сами для себя. Они издавна нуждались в мудрых пастырях. А овцы не могут воспитывать пастуха, правильно?

– А ты, я вижу, философ, Микола. – В голосе генерала я опять уловила растерянность. – Расскажи хоть, как пришёл к этому. Чем занимался после убийства и побега?

– Поскольку тут срок давности тем более миновал, можно припомнить, – протянул «НН». – Сначала торговал биодобавками. Вернее, распространял их на улице, ходил по домам. Потом мой босс сбежал в Германию, и я с ним.

– А там чем промышляли? – Грачёв едва не зевал. – Автомобилями, конечно?

– Так точно! – весело согласился задержанный. – Договаривались с владельцем о покупке у него авто по цене ниже рыночной. Потом перегоняли покупку в Россию. Этим лично я занимался. Мне другой паспорт сделали сразу же. Дальше – растаможка, постановка на учёт. И – продажа ничего не подозревающему гражданину. После этого немца ставят в известность, что машина прошла «очистку». И он может подавать заявление о краже, чтобы получить страховую компенсацию. А потом «тачка» всплывает в полицейской базе данных как разыскиваемое транспортное средство. Думаете, мне было стыдно? Ошибаетесь. В те годы у честных людей таких денег не было. А жуликам поделом…

– Так тебя, оказывается, ещё и наградить нужно? – удивился генерал.

– От вас дождёшься… Я имею в виду государство. Я верил, что мне станет лучше, потому что хуже уже некуда. И добился в жизни кое-чего. Мать моя не в халупе без удобств теперь живёт, а в трёхэтажном коттедже. Женился я, детей уже трое. Маленькие, правда, но вырастут. Знаете, какую песню поют у нас в Донбассе? Называется «Шахтёрская лирическая».

– Ну, спой, что ли, – попросил генерал. – Интересно.

– «Что ты знаешь о солнце, если в шахте ты не был?» – довольно-таки приличным тенором затянул Микола.

Многие наши попсовые «звёзды» не годились ему в подмётки. Да и Лемешев с Козловским остались далеко позади. – «Только тот ценит солнце и высокое небо, кто поднялся с зарёй на-гора!» Так вот и я – ценю свою нынешнюю жизнь. Первая «Ауди»-сигара у меня именно тогда появилась. Рухлядь, а сколько радости! Мой отец был гросс, и дед, и прадед. Кто погиб в забое, кто умер от силикоза. А что они имели? Рукомойник в огороде, сортир на задах? Только кучу почётных грамот и профессиональную гордость? А ведь гросс, Всеволод Михалыч, это элита. Горный разведчик. Он проектирует ходы в шахте, первым спускается в забой. А Родина наплевала на моих предков. И я решил иначе жить. Видно, Господь сжалился, вразумил. Я дал обет людям помогать, если разбогатею. Ведь не садист, не урод какой-нибудь, чтобы бессмысленно убивать. Но если кто нарвётся…

«НН» замолчал, перевёл дух, выпил полстакана воды. Грачёв молчал, задумчиво глядя в окно.

– Так вот, теперь я стою на горе и смотрю вниз. Все в моей семье спускались, а я поднялся к совершенно иной жизни. И никогда не сдам тех, кто мне её обеспечил. А потом ещё и землякам моим помог в лихую годину. Да, война кормит того, кто в ней прописался. Но это ещё не значит, что меня можно на понт взять. Как известно, самые преданные друзья – те, кто от вас зависит. А я завишу от многих сильных мира сего…

– И от Металлурга с Уланом в том числе? – подсказал генерал. – И потому отзыньте, ухожу в несознанку?

– Примерно так. Но я хотел выразиться мягче.

– Это не имеет значения. Много имён-то сменил?

– У меня было сорок фамилий, я сменил пятьдесят паспортов, – опять привёл чью-то цитату «НН». – Но от родительского имени так и не смог отказаться. Решил, что всё уже в прошлом. Я ведь тоже участвовал в боях, мог там погибнуть. А раз выжил, счёл, что вину искупил, огнём очистился. К героизму нельзя призывать. Его можно только проявлять, и этим увлекать за собой. Вокруг меня совершилось столько подвигов, что трудно было оставаться прежним. И не перед Олимпиадой мне стыдно, а перед теми, кто в Новороссии погиб. А Липка была бы сейчас там же, где сестричка Оксана. Госпожа Бабенко посещает дорогой магазин на Пятой авеню в Нью-Йорке. «Масис» он называется. Про киевские кабаки я не говорю – всё время там торчит. Ни в чём себе не отказывает. И не ей нас судить. Раньше она торговала телом. Сейчас торгует совестью и Родиной.

– Ну, ты, потише! – Грачёв наконец-то сорвался. – Если что и было, то поневоле. Так свой долг исполнять труднее, чем бросаться на амбразуру. Я понимаю – сейчас особенное время. Люди соревнуются в том, кто более гадко и злобно оскорбит своего оппонента. Так нынче выявляется крутизна. Я долго работаю в правоохранительных органах. И знаю, что среди бандитов тоже далеко не все трусы. Напротив, там было достаточно смелых и рисковых, готовых умереть в любую минуту. Но назвать их героями не поворачивается язык. И героиня для меня – Оксана. Какие бы виражи ни выписывала её судьба… Но не будем тратить время на пустой спор. Всё равно каждый из нас останется «при своих». Ты скажи, Микола, жалеешь хоть о чём-нибудь?