Ольга Рожнёва - Небесные уроки

Как так – убил?! Побежали на площадку, зашли в квартиру – лежит Ниночка на кухне на полу мёртвая. Он, вишь, толкнул её, да в недобрый час – она о табурет споткнулась, упала и об угол стола виском и ударилась.

Как же он горевал-то! На суде просил-требовал, дайте мне, дескать, высшую меру наказания! Посадили надолго, после этого о нём и слышно не было. Да что она сейчас думать-гадать будет – пойдёт и узнает.

Баба Катя набралась храбрости, тихонько подошла к мужчине, несмело поздоровалась:

– Бог в помощь!

Седой оглянулся, после паузы негромко сказал:

– Здравствуйте, тётя Катя.

– Семё-ён! Ты ли это?! Живой-здоровый…

Он не ответил. Посмотрел внимательно:

– Не вы ли за могилкой ухаживали?

– Я…

– Спаси вас Господь!

Тяжело опустился на скамейку, сник головой:

– Я-то живой… А Ниночка моя…

В голосе слышалась застарелая мука.

На тропинке и под скамьёй пробивалась молодая крапива. Пели птицы. На ель рядом с могилкой опустилась здоровенная пёстрая сорока, застрекотала весело – Семён не поднял низко склонённой седой головы. Баба Катя почувствовала, как острым кольнуло сердце, подошла ближе, присела рядом:

– Бедный ты мой, Сёмушка… Что же ты? Как? Где живёшь? Отсидел?

– Отсидел, тётя Катя.

– Как там, в тюрьме-то, тяжело тебе, чай, было?

– Всякое было. Да я радовался, когда тяжело. Ждал, что облегчение душе будет, если тело-то помучится. Не было облегчения. Стало легче, когда в Бога поверил. Теперь знаю, что в раю Нина. А я уже на земле свои мытарства начал проходить. Знаю, что молится она там за меня, – по молитвам её милосердной души Господь мне Себя открыл. Я вот сейчас всё вспоминаю – так это ведь не я был совсем. Будто не со мной это происходило… А отвечать – всё равно мне.

Баба Катя задумалась:

– Так ты теперь верующий?! Что – и в церкву ходишь?

– Хожу. Я после зоны в монастырь поехал. Только там меня не взяли – и правильно сделали, куда мне, с моими грехами, в братию… Старец сказал: «В монастырь тебя пока не возьмём. Иди-ка ты в приют при обители – ухаживай за больными, за калеками». Я и пошёл. Живу там, что скажут – делаю.

– И – как?

– Старец за меня молится, так думаю. Стараюсь потяжелее работу на себя взять, по ночам встаю к больным. За кем ухаживаю – тоже молятся. По их молитвам надежда появилась.

– На что надежда-то?

– На милость Божию. Простите, тётя Катя, отвык я много говорить – устал. Дай вам Бог здоровья! Сейчас ещё поработаю, да и пойду. Ненадолго приехал – могилку поправить, памятник поставить.

– Хорошо, сынок, работай… Я тоже пойду.

Вернувшись к себе, ещё долго оглядывалась. От седого чуть тянуло ладаном, лицо его было светлым. И весь он – какой-то лёгкий, тихий – действительно совсем не походил на прежнего мрачного, темнолицего Семёна.

– Катя-Катеринка, ты моя малинка!

– Пришёл, старый! Где носило-то тебя?! Еле на ногах ведь держится – посмотрите на него!

– А кто там у Нины?

– Не узнал?! Это Семён!

– Какой Семён?! Совсем моя Катя-Катеринка слепая стала! Ничего общего с Семёном! Я что, соседа бывшего не узнаю, что ли?!

– Говорю тебе – Семён!

– А вот сейчас проверим!

И, расхрабрившийся от стопки – пошёл к седому.

До растерявшейся бабы Кати доносилась только брань, которой потчевал её дед соседа. Тот стоял молча, потом, не изменившись в лице, что-то ласково ответил.

Дед развернулся и поковылял назад. Вернулся – довольный:

– Я же говорил тебе – не Семён это! Кабы Семён был – я бы тут уже пятый угол искал! Я его и так и этак – а он хоть бы разок сругался! Отцом назвал… Другой это человек, Катерина!

И баба Катя не стала возражать мужу.

Ольга сидела за прилавком свечного ящика храма Всех Святых и тихо плакала.

Служба закончилась, прихожане разошлись. Ушёл и батюшка. В храме был полумрак. Горели лампадки на кануннике и у Распятия.

Ольга стоит за свечным ящиком по воскресным дням уже полгода. Работает во славу Божию, помогает храму по благословению священника.

Раньше в церковь ходила по большим праздникам, но вот пришлось обратиться к Господу с просьбой – дети поступали в институт. И стала она заходить в храм чаще. То свечку поставит, то молебен закажет.

А потом дети поступили, уехали из дома в большой город. Тоже надо за них помолиться, как-то они там, не обидел бы кто. Так и воцерковилась. И когда отец Василий попросил помочь храму и поработать по воскресным дням в свечной лавке, согласилась.

Теперь уже не представляет себе жизни без любимого храма, маленького, уютного. Такого намоленного и благодатного. Молитва в храме идёт уже сто тридцать лет. В городе это единственный храм, который не разрушили, не превратили в Дом культуры или кинотеатр.

Ольгу уважали, отношения на работе в миру у неё были хорошие, тёплые со всеми, и вот вслед за ней в храм потянулись подруги, знакомые, коллеги. Батюшка радовался: «Ну вот и хорошо, сама в храм пришла и людей за собой привела!»

Когда в церкви народу мало было, на клирос шла, научилась петь и читать.

В первый раз, когда доверила ей матушка Анастасия Шестопсалмие читать, руки дрожали и голос от волнения прерывался.

Подружилась Ольга с семьёй отца Василия. Чудесная семья! Матушка на клиросе с детства, её мама регентом была, папа – протоиерей. А сейчас она сама матушка. И в том же храме с отцом Василием служат, где родители служили.

Батюшка вспоминает, что раньше прихожан в храме было очень много. Яблоку некуда упасть. Тогда он был ещё не батюшка, просто юноша Вася. Бабушки строгие были, благочестивые. За каждым подсвечником приглядывали, чтобы свечки вовремя потушить, когда догорят.

У каждой бабушки своё место. Как-то Вася невзначай на чужое место встал, так старушка – Божий одуванчик так его плечом пихнула, что Вася в сторону на два метра отлетел. И сейчас вспоминает – смеётся.

Постепенно ушли бабушки в мир иной. Осталось совсем мало людей этого поколения. А новое поколение не приучено к храму. По выходным сериалы смотрят, в гости ходят. Воцерковляются с трудом, через скорби да болезни.

Но те бабушки, которые ещё остались в храме, по-прежнему зорко смотрят за порядком. Старое поколение крепкое.

Вот из-за одной такой бабушки и плакала Ольга. Даниловна была крепким орешком. Стать богатырская. Характер такой же. Даниловна строго следила за происходящим в храме. Могла рявкнуть на тех, кто одет не по-церковному. Если женщина в брюках или юбка недостаточно длинная, пощады не было.

Если кто-то пытался убрать свечку, не догоревшую до конца, могла и по рукам стукнуть. «Если свечку поставили, до конца должна догореть!»

Когда Людмила, которая в храме прибиралась, несколько раз прошла перед Даниловной во время службы, она Людмиле подзатыльник дала: «Нечего во время литургии шастать!»